<<
>>

2. Постмарксистское отрицание марксизма

Данный теоретический тупик политологических дискуссий послужил причиной того, что некоторые политические теоретики попытались преодолеть те препятствия демократической мысли, которые создали, с одной стороны, «эмпирические теории демократии», а с другой— «демократии обсуждения»183.
Обобщенно мы можем обозначить мыслительное направление, которое предлагает свой собственный проект преодоления опредмечивания или морализации демократии, как «постмарксизм»184. Но сразу следует подчеркнуть, это обозначение необходимо понимать правильно, как сказал крупнейший представитель данного направления Лаклау185. Постмарксизм как стратегия ведет политическую мысль далее за пределы марксизма. Поэтому постмарксизм как форма рефлексии имеет мало общего с внутренней историей марксистской идеологии, прежде всего потому, что многие современные проблемы просто не входят в сферу компетенции классической марксистской теории, их осмысление ведет к пересмотру доктрины марксизма186. Классический марксизм, разумеется, требовал от критики понимания того, что общественные противоречия имеют более сложную природу, нежели простая система «классовых противоречий». Но поскольку отправной точкой своих рассуждений марксисты так или иначе брали этот первичный антагонизм, возникла необходимость, как сказал Лаклау, «в постулировании новых отправных точек социального анализа»187. Классический марксизм обладает собственной системой функциональной дифференциации, основанной на различении базиса и надстройки. Как известно, именно надстройка функционально «отвечает» за идейное обоснование значений в обществе. Для нас это обстоятельство означает то, что государство, СМИ, правовая система, религия, образование и т.д. в собственных терминах репрезентируют систему нормативности. Но сама постановка вопроса о справедливости в политике зависит отнюдь не от надстройки, пред ель- ные основания нормативных идей лежат в экономическом базисе.
А поскольку масштаб базиса таков, что изменения в нем приводят к всемирно-историческим переменам, то необходимо прояснить: как марксистская критика обосновывает перемены в репрезентации проблем нормативности (т.е. уже в надстройке)? Классический марксистский ответ на этот вопрос отсылает исследователя к изучению трансформаций, происходя- щих в сознании эксплуатируемых. Отношения эксплуататоров и эксплуатируемых нормативно закрепляются капиталистической надстройкой. При переходе к социализму рабочий класс избавляется от «фальшивого самосознания», но не избавляется от необходимости признать государство, которое хотя и становится пролетарским, однако не перестает нуждаться в опорной системе признания. Следовательно, требование о легитимации надстроечных форм остается актуальным, но сама идея легитимации должна измениться. Если характер этого изменения не уяснен, то вся система общественного признания оказывается в глубочайшем кризисе разумного обоснования политики. В рамках политической философии марксизма, т.е., по сути, в историческом материализме, как справедливо заметят Филипс и Йоргенсен, отсутствует любое объяснение того, как рабочий класс узнает свое реально-историческое (привилегированное) положение в обществе и свои истинные интересы в условиях капиталистической эксплуатации188. Даже если принять во внимание то, что система нормативного признания капиталистического общества может быть отброшена как эпифеномен вслед за философией, буржуазным правом и религией, необходимость обоснования политической морали граждан пролетарского государства все же остается. В свое время Вебер попробовал расширить социальную критику, выведя ее за рамки марксизма. Он доба вил к экономике политику и значительно увеличил пространство политических смыслов. Но, как отметит Алексеева, используя парафраз Маркса из «Немецкой идеологии», для этого ему пришлось перевернуть обратно «с ног на голову» марксистскую конструкцию, наделив самостоятельным значением надстройку189. Современный постмарксизм совершает нечто схожее, онтологизируя политику как условие человеческого существования.
По мысли Лаклау, существенное изменение «онтического содержания» неизбежно приведет к созданию новой парадигмы. Следовательно, по замыслу постмарксистов, нормативность проблемати- зируется не в экономике (с опорой на частный интерес) и не в этике (с артикуляцией автономного, партикулярного долга), а в политике, где моральность утрачивает свою прежнюю конституцию долженствования, трансформируясь в нормативную перспективу, всецело зависящую от следствий поступков и принятых решений. Политика как духовно-практический феномен создания и регулярного воссоздания такого типа отношений, которые в своем идейном, институциональном и пр. элементах воспроизводит культурную целостность народа, оформляющуюся в определенную форму общежития. Однако такое понимание политики слишком аморфно, поскольку не всякий тип отношений по поводу общежития в своей перспективе можно назвать политическим. Те отношения, которые носят исключительно технический характер, нормируются принципами, нейтральными по отношению к самим политическим отношениям. Это могут быть, например, законы механики, эффективности, санации и т.п. Главное то, что они инструментальны, а потому имеют дело только с экспериментальными фактами. Политические отношения возникают тогда, когда отношения преодолевают свой непосредственный прагматический характер и выходят на метауровень, который помимо практических оснований любой деятельности продуцирует внешние границы прагматики — стык эмпирического и нормативного. Другими словами, феноменальность политики определяется более высоким уровнем интенсивности взаимоотношений. Согласно метафоре Фуко, политика — это отношение отношений. Нормативность оказывается единственным, хотя и ненадежным, гарантом удержания политического модуса, во внутреннем пространстве которого возможна практическая реализация человеческих интересов. Только нравственная сноровка как компонент политической культуры позволяет регулятивно формулировать, селектировать и давать нормативную санкцию на разрешение или запрет партикулярных интересов, распознавая их как согласующиеся или не- согласующиеся с всеобщими целями народа.
Например, если представить, что рост благосостояния населения является всеобщей целью, то всеобщие общественно-политические смыслы свободы, порядка и справедливости будут непосредственно конкретизировать частное во всеобщем, если воспользоваться конструкцией Гегеля. Проблемы предчувствия необходимости нормативных отношений между людьми не могут лечь в основания анализа современной политики до тех пор, пока сами отношения между людьми не начнут практически реализовываться. Именно в этот момент научная рефлексия нормативности определяется в выборе познавательных стратегий. Можно ограничиться оценкой тех или иных политических явлений с позиции классической этики и все аксиологические трудности отнести к проблеме прояснения морального сознания наблюдателя, а можно признать, что (исторически) единственным способом появления этического элемента политики является непосредственное развитие нормативности внутри политических процессов. Однако есть и иной путь, который можно обозначить как «философия политического субъекта» в противоположность «философии моральногосознания» (классической философской модели этики), который обладает собственным проблемным полем. Необходимо производить различие между участником политического процесса, который руководствуется индивидуальным моральным сознанием190, и политиком, решения которого мотивированы не просто этикой морального долга, но этикой политической ответственности за последствия предпринятых в политической сфере шагов. Деятельностное понимание политической нормативности, таким образом, раскрывается в пределах двух крайних форм, от морализма в политике до нравственной политики как сферы взаимоответственности не перед собственным представлением о должном, а перед людьми, вовлеченными в строительство и поддержание здания человеческого общежития. Разведение и рациональное прояснение деятельностной (политической) и наблюдательной (метафизической) этических стратегий, с последующим уточнением базовых характеристик активных форм нормативности, является фундаментальной проблемой современной политической философии, которая требует мобилизации интеллектуальных усилий по многим направлениям (среди них историософское, деонтоло- гическое, институционально-эмпирическое, анализ коммуникативных практик и т.д.).
В данной логике постмарксистское вопрошание нормативности происходит на политическом фундаменте, без опоры на частный интерес или мораль. Перефразируя того же Лаклау, необходимо ответить на вопрос: каковы должны быть демократические сущности, чтобы объективность конкретной версии демо кратии стала возможной? Чтобы это вопрошание наделило значением определенную политическую активность, должен быть предложен четкий механизм, который осуществит обратную связь между тем, что сейчас представляет из себя демократия, и тем, что будет привноситься в демократию в процессе политического строительства. Другой специфической чертой постмарксистской рефлексии является удержание фокуса политической рациональности на актуальных проблемах: следует отказаться от конструкций, в которых возможен так называемый онтологический плюрализм191. Проблема онтологического плюрализма хотя и является дискурсивной темой, однако от ее решения зависят многие теоретико-политические проблемы. Если, к примеру, марксизм как наука конституировался исключительно на собственном категориально понятийном аппарате, то это может означать, что марксизм состоялся в полном смысле как система. Следовательно, пользуясь методом системной аналитики Лумана, можно сказать, что в рамках собственных возможностей самокритики марксизм может распознать только внутреннюю границу. Выход за рамки той или иной системы дискурса (в нашем случае — марксистского) предполагает целостную демаркацию границы научной парадигмы, а для этого необходимо установить и внешнюю границу марксизма. Такая полная демаркация марксистского дискурса не есть исключительная заслуга постмарксистов. Хабермас еще до того, как ввел в обиход политической науки терминологию делиберативной политики, тоже пробовал разграничить возможности марксизма как научной системы и перспективы использования общественно политических смыслов, рожденных марксизмом. Но позже Хабермас свернул с этого пути, предположив, что наиболее важные для политоло гии смыслы должны обладать объективно установленной принадлежностью к конкретному дискурсу (известное требование этичности дискурса).
Данное обстоятельство обусловило то, что современное различие между идеологиями, как скажет он сам, выражается только в акцентировках. Однако как объективно легитимировать политический дискурс — в делиберативной системе смыслообразования не проясняется. Если, например, различные политические силы консолидированно выскажутся по одной и той же проблеме, вызванной экстраординарным событием, — таким как распад СССР или террористические атаки 11 сентября. Ведь если возможен консолидированный ответ на политический вызов, то различия между современными версиями прежних идеологий действительно только формальные, а различия в акцентировках проявятся в поиске причин и предложениях по путям преодоления, но не в рефлексии настоящего времени—«здесь и сейчас». Отказ от осмысления значений прежних политических эпох неизбежно приводит к уязвимости новых политических моделей, как минимум со стороны исторической критики, а как максимум — не позволяет установить межпоко- ленческое сродство смыслов политической борьбы, что, как пояснял Беньямин, является краеугольным условием исполнения «политического обязательства» , и уже только во вторую очередь — общественного договора192. При этом, конечно, как справедливо заметит Лаклау, новые области политических объектов будут инкорпорироваться в политику, но главной задачей артикуляции здесь оказывается их объединение на общей демократической онтологии. Чтобы продемонстрировать возможность использования критических достижений марксизма в «чуждом» для него либерально-демократическом модусе, Лаклау указывает на «феноменологическую реакти вацию»193. Но в отличие от гуссерлианского использования этого метода Лаклау показывает, что марксизм первоначально не предвидел, какой синтез возможен на базе марксистской политической науки. В этом контексте Лаклау признает заслуги идей Ленина и Лукача перед марксизмом, считая, что их бесспорный интеллектуальный талант сыграл важную роль в укреплении марксистской логики в четком политическом поле. Но это стало возможным только в определенных условиях: все было оптимизировано в пределах конкретных задач. В универсальном измерении знания теория марксизма так и не обрела единой онтологии, позволявшей преодолевать исходный контекст классовой борьбы. Как считают постмарксисты, противоречивость Марксовой онтологии должна быть учтена, как обязательное условие возникновения марксистского эффекта. Данный эффект значительно более сложный, нежели установление границы между политической борьбой и экономическим интересом. Он уходит в онтологическую глубину, в которой формируется политический субъект. «Историческому материализму» безразлично то, до какой степени надстройка может влиять на базис. Важно лишь, что люди принадлежат к конкретным классам, «независимо от того, осознают они их существование или нет»194. Но если политика переходит некоторый практический предел, то уже нельзя быть уверенным в том, что только экономика позволяет различать классы эксплуататоров и эксплуатируемых. Теперь на первый план должно выйти социально-политическое противоречие. Маркс действительно оставил множество парадоксов. Как скажет об этом Лефор, его (Маркса) труды «не совпадали с ним самим». Это и позволило некоторым последователям считать, что противоречия Маркса необходимо преодолеть в марксизме. Исследуя «Коммунистический манифест», Лефор убедительно показывает, как мысль Маркса ввинчивается в круги противоречий и парадоксов. Начиная повествование как диалог, Маркс постепенно нивелирует классовость слушателя: пропадает и буржуа, и пролетариат, растворяется даже фигура повествователя, единственной судьбой интеллектуала является присоединение к движению истории. Разум, по сути, совпадает с течением всемирно-исторического времени, которое ведет в коммунизм, а всякий, кто попытается остановить или ускорить этот процесс, будет действовать неразумно и рано или поздно будет побежден. На основании этого Лефор делает вывод, что не только буржуазная политика (будь то в форме философии или в практике демократии), как заявлено в Манифесте, бессмысленна, но и ленинская концепция партии была абсолютно чужда духу Маркса, поскольку у него «коммунисты не являются особой партией, противостоящей другим рабочим партиям. У них нет никаких интересов, отдельных от интересов всего пролетариата в целом. Они не выставляют никаких особых принципов, под которые они хотели бы подогнать пролетарское движение»195. По сути дела, для Маркса коммунисты артикулируют направление течения времени и тем самым являются представителями хода истории196. По большому счету реакция на противоречия политической онтологии Маркса была только двух типов: одну назовем реакцией Лукача, другую — Грамши197. Собственно, эти две реакции и разнообразные варианты внутри двух крайних случаев и представляют в целом базовый фундамент западного марксизма как такового. Лукач в своей «теории овеществления» показал социальное развитие как противоречивую целостность рационального и иррационального. При этом под подлинным марксизмом понимается систематиче ская совокупность всех возможных рациональных толкований «отчуждений». Поэтому марксизм Лукача стал в гораздо большей мере теоретической поддержкой начинаниям франкфуртской критической школы, идеям Хоркхаймера и Адорно, нежели аутентичному Марксу, чья онтология, по мнению Лукача, «стала избыточной как метафизика». Марксизм лукачевской версии приобретает потенцию политической науки, констеллируя в свое рефлексивное ядро новые исторические вызовы и устраняя идеологические эффекты. Если Маркс мыслил овеществление (опредмечивание) как один из результатов человеческих отношений, то по Лукачу современный трудовой процесс вообще не может иметь никаких индивидуализированных характеристик. Для Маркса наряду с отчуждением и искажением трудовой конституции человека предполагалась возможность исправления трудовой онтологии человека, которая легитимировалась системой «универсального человека», когда в процессе гармоничного труда развиваются природные трудовые способности: «музыкальное ухо» и «художественный глаз» и т.п. Для Лукача результаты познания человеческих отношений, наоборот, только делегитимируют человеческое общество, превращая его в агрегат198. Отметим, однако, что сам Лукач практически всегда был против различного рода редукций. Это выражалось в основном в отказе от восприятия идеологии (ложного сознания) как чистой видимости или иллюзии, а также в отказе от сведения движущих сил истории к материальным интересам и т.д. Другая марксистская логика раскрывается в творческом наследии Грамши. Прежде всего, именно Грамши указал на приоритетное значение противоречий Маркса. Если другие марксистские теоретики реконструировали модели классовой борьбы, применяя их к различным случаям базисов и надстроек, то для Грам ши ключом к пониманию теории Маркса стала сама историческая реальность. Грамши придал политической борьбе статус верификатора подлинности политического искусства199. Собственно, если для Маркса причастность к классовой борьбе была неизбежной и только в некоторых счастливых случаях — сознательной, то для Грамши сущность этой борьбы как бы восполняет недостающее звено трансформации идеи политической нормативности. Грамшианская реактивация Марксовой борьбы — это замещение экономического противоречия политико-культурным, что, по терминологии Лаклау, есть «недиалектическая замена классовой идентичности на культурную гегемонию». Вне всякого сомнения Грамши, как и другие, принимает Марксову теорию с рядом серьезных изменений. В отличие от логики Лукача, а также многих франкфуртцев, изменения эти еще более радикализируют марксистскую перспективу. Т.е. недиалектич- ность здесь почти такая же, какой она была при замене «идеализма» Гегеля на антропологию Фейербаха. Меняется одна целостность на другую, при сохранении общей онтологии. Фуко, например, использовал для обозначения подобного рода замещений термин «трансверсальность». Для него антагонизм, выражающийся в борьбе за присвоение отчужденной онтологии в радикальном смысле, есть стремление к уничтожению иной онтологии200. В борьбе за универсальную онтологию радикализируется реальность субъектного смысла, т.е. потребность в легитимации у Грамши выражается так же, как и в аутентичном марксизме, в сознательной самоидентификации. Отсюда следует, что «гегемонистические трансформации», изменяющие в конечном итоге нормативные требования, зависят только от политической артикуляции, а не от сущностей, лежащих по ту сторону политического поля, к которым относится и классовый интерес, являющий ся, по словам Лаклау, продуктом гегемонии, а его классовость — репрезентацией потребности в легитимации201.
<< | >>
Источник: Ерохов И.А.. Современные политические теории: кризис нормативности. 2008

Еще по теме 2. Постмарксистское отрицание марксизма:

  1. 2. Постмарксистское отрицание марксизма
  2. 1. Грамшианская теория гегемонии в перспективе современного постмарксизма
  3. Теория личности преступника в постсоветской криминологии
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социальная политика - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -