<<
>>

1. Политический реализм

Профессионал — «трудяга», хозяйственник, знающий, что цель феноменальна, а потому она является задачей, решение которой и есть наступление реальности. Правда, эта реальность принадлежит более опытным и эффективным, а не просто благородным людям.
Первой, всецело адекватной подобной стратегии политической доктриной стала теория Йозефа Шумпетера, основное содержание которой изложено в книге «Капитализм, социализм и демократия». Осиротевшая, бесценностная реальность стала идеальной строительной площадкой для воплощения нового плана общежития. Вся новация заключалась в особенном типе негативной свободы — свободе от этических рамок. Эффективность прощала все подобно тому, как победы удачливого полководца списывали все принесенные им жертвы. Да, собственно, о каких жертвах можно было бы говорить? Можно ли юмов- ских «партийных мошенников», облапошенных более удачливыми мошенниками, считать жертвами. Или кантианский «народ дьяволов» признать пострадавшими от зла? Если нормативные рамки — это пре пятствие, то социальные пороки — не более чем «освобожденные» ресурсы политики. Шумпетер пренебрег нормативностью как малоэффективной и д&же вредной «техникой» и обосновал политическую реальность из самой сердцевины нормативных пороков демократии. Дефицит нормативных ресурсов политики, да и сам кризис политической легитимности представляют собой неадекватные новым представлениям о реальности рассуждения, идеологический атавизм архаических представлений о демократии. Необходимо в целом отказаться от классической этической легитимации, а вместо этого расположить политических персонажей исходя из их способности поддерживать общественный порядок, управляя при этом огромными трудовыми армиями. Безусловно, теория Шумпетера не была частным случаем, каким-то перверсивным отклонением, напротив, она сама по себе стала признаком времени. Комментаторы, как сторонники, так и противники, были единодушны: демократические агрегаты — реальная альтернатива устаревшим нормативным представлениям о демократии.
Именно поэтому здесь мы говорим не о конкретизированных спецификах различных авторских раскрытий агрегативной философии, а об «агрегативной» идеологии в целом. «Демократия как метод» окажет колоссальное влияние на политическую теорию конца двадцатого века. Общественный агрегат, «выкрашенный» в демократические цвета вместе с радикальным политическим позитивизмом (бихевиоризмом), станет своеобразным отрицательным фундаментом будущих нормативных концепций политики, которые, в свою очередь, начнут понимать под демократией нечто прямо противоположное. Фоном для шумпетерианства стал набиравший в годы после Первой мировой войны уникальный спо соб репрезентации действительности — политический реализм6. Фридрих Ницше когда-то предупредил о последствиях победы «маленьких людей», которые не просто наводнят Современность, но создадут собственную систему ценностей. Именно эта метафора как нельзя лучше обозначает адресата — «победившего плебея», фактически раба, строителя современного социального мира. Исторически это было совершенной новацией в том смысле, что в политической истории «маленький человек» никогда не был господином мира. Здесь термин «раб» используется вне всякой аксиологии — это феноменологическое (в гегельянском смысле) толкование социальной реальности. Рабы в отличие от господ позитивны, они овеществлены и знают себе цену. Даже ценностный мир рабов — фактичен. Например, справедливость означает только фактическое устранение господ, что открывает разговор об уравнительном равенстве. Равенство означает, что тела рабов более или менее абстрактно взаимозаменяемы. Именно это позволит говорить об «абстрактном труде», в котором скрыта и особая перспектива свободы как вольность быть — так или этак — одиноким в нужде, безусловно, объявись здесь господин, эта «так и этак» пропадет. Политическая философия большого социального мира «маленьких людей» — изобилует массой любопытных парадоксов, самым незначительным из которых является то, что многие из ее «отцов-основате- лей» ровным счетом не имели никакого отношения (по профессиям) к политической теории.
Уолтер Лип- ман — журналист, автор нашумевших публицистических работ7, Шумпетер — экономист, один из экономических корифеев, первый иностранный экономист, избранный президентом Американской экономической ассоциации. Энтони Даунс — создатель теории политических циклов и автор «Эмпирической теории демократии»8, Гарри Бекер — нобелевский лауреат, автор концепции «человеческого капитала»9 и т.д. Однако данный парадокс не случайность, а «причуда Современности». «Политические дилетанты» не нуждались в классических политических знаниях, поскольку их феномен как раз и заключался в практически хирургическом удалении ключевых значений политической теории: народ, общая воля, коллективное достояние, солидарность и т.п. Теории, центрированные на классических нормативных понятиях, воспринимались как демагогия, поскольку «несерьезные слова» — это только инструменты предвыборной механики, манипулятивные фетиши, призванные, как скажет об этом Шанталь Муфф, скрыть истинное измерение демократии, где главная задача сводится к тому, чтобы «агрегировать предпочтения политическими партиями, за которые народ мог бы голосовать через равные промежутки времени»10. И не случайно сам Шумпетер выражался недвусмысленнее: «демократия — это правление политиков»11. Опорным камнем жесткого и циничного мировоззрения реалистов стала конституирующая посылка о том, что онтология мира — игра частных интересов, а значит, наивное упование на природную нормативность — опасный абсурд, поскольку этическое признание власти находится просто по ту сторону от реальности. Выгода — вот единственное, на чем покоится мир. Умозаключения Липмана во многом предвосхитили идеи Шумпетера и других «реалистов». Но здесь не было взаимопередачи идей. Шумпетер, возможно, не был знаком с текстами Липмана и уж совершенно точно не учился у него. К тому же и эмоциональная когерентность в восприятии тех или иных явлений, которая неизбежно возникает между учителем и учеником, также отсутствовала. Например, моральный вакуум политики начала двадцатого века был слишком непривычен, поэтому Липман воспринимал зияющие нормативные пустоты как реалист, но сама реальность толковалась им еще как аномальная.
Липман шокирован сам и шокирует читателя этическим дефицитом политики. Он фантазирует, придумывает умозрительные конструкции, в которых хотя бы ради эксперимента может вписаться общее благо или мораль. Шумпетер, в принципе, не ставит перед собой такой цели. Его задача состоит только в том, чтобы обеспечить трудовую дисциплину. Ради этого Шумпетер готов принести в жертву даже главный оплот социальности — свободный рынок. На фоне Шумпетера рассуждения Липма- на, в определенном смысле, человечны или, лучше сказать, травматичны, насколько может быть травматичным попадание живого в вакуум. Результаты попыток философии «маленького человека» выйти за рамки, разглядеть что-то значительное, большее, чем жизнь, заброшенная в нужду, чем частный интерес, оказываются совершенно обескураживающими. Оказывается, что к великому нельзя подступиться с помощью амбициозного раздутия частного интереса, солидаризироваться с равными также бесполезно, поскольку равенство в общественном агрегате процедурное, а общественность не качество, а количество. В преломлении новой реальности политика также становится травмированной: «больше политики» теперь означает слом демократической политики, прямым следствием чего оказывается то, что освободительные процедуры более не ведут к свободе. Т.е. ни разделение властей, ни всеобщие выборы, ни многопартийная система, ни форум, ни одна из свобод не может легитимировать, наполнить нормативным смыслом демократическую политику. Для Липмана существуют две демократии: одна демократия по форме, другая — по движению идеи. У более поздних версий реализма этот идеалистический ду ализм исчезнет, а вместе с ним пропадет трагическое напряжение «мира идей» раннего реализма. Сейчас довольно сложно понять, что это было за время, в котором прозвучал голос Липмана. Были ли «двадцатые» концом старого мира или историческая петля, совершив оборот, вновь была готова затянуться? Во-первых, закончилась «последняя война», которую Вудро Вильсон назвал «войной против войн» потому, что «демократии не воюют между собой, а конкурируют...», во-вторых, либеральная эйфория не позволяла разглядеть приближавшиеся ужасы тридцатых и сороковых, политический раскол мира и т.п.
Нечто подобное мир переживет еще раз много позже в конце XX века, когда также будет казаться, что демократии победили окончательно и ничто более не угрожает истории, которая, если верить Френсису Фукуяме, просто закончилась, ни тотальной «постмодернистской» политике. Но откуда возникнут террористические войны? Ведь не из- за близорукости идеологии «столкновения цивилизаций» Самюэля Хантингтона? Всякий триумфальный период социальности заканчивается травматическим похмельем для социума (французская революция, отмена рабства в Америке, Россия 1917 г. и т.д). Именно этот надвигающийся разлом в социальном мире фиксирует Липман. По Липману социальный мир — общественность — беспощадно глупеет. Для того чтобы демократия работала, она должна продуцировать рациональность определенного типа. Данная рациональность должна создавать ассоциированное единство в сознании общества. Речь не ведется о поглощении индивидуальности коллективизмом — просто политике недостаточно расчетливости обывателя, необходимо представление о целостности государства, власти, народа. Именно политическая целостность позволяет атомизированно- му частному интересу не противопоставлять себя об щим интересам. Кроме того, быть ассоциированным политически — значит понимать смыслы, цели, назначения политических форм общежития, что требует рефлексии, обсуждения, публичности. К этому нельзя позитивно (во благо) понудить внешней силой, политическая целостность немедленно окажется под угрозой. Если осознание пройдет по пути диссоциации, рефлексия в мгновение ока феноменализируется как критическая и фундирует политическую онтологию на негативном. Порядок начнет самообосновываться от противного. Конституция политики не может содержать негативную идею. Как это и произошло, например, с вебе- рианской теорией легитимности. Его теория «политического господства» умолчала о том, что в «идеально-типическом» представлении легитимность должна быть четырехчастной, в отличие от всем известной трехчленной модели. Хотя Вебер недвусмысленно эксплицировал перспективу четвертой формы господства, выделяя четыре типа социального действия.
В этом главное доказательство идеологичности любой «идеальнотипической социологии знания». Разумеется, когда Вебер ставил свою подпись под известной статьей Веймаровской конституции, позволившей впоследствии Гитлеру, объединив посты канцлера и президента, стать фюрером Германии, он (Вебер) и представить не мог, что логический обрыв в конструкции рационального законного порядка, а именно, должен ли закон обязательно покоиться на идее универсального блага, станет, может быть, главной проблемой нормативности современной политики. Как и то, что, как будто в страшном сне, спустя несколько лет в его Германии появится государство, основанное не только на системе законности (может быть, самой передовой в научном смысле), но и на воплотившейся идее зла. Легальное господство универ сального зла (негативной идее добра, отрицательной цели) — закон нейтральный к универсальному благу — это и есть смысловой вопрос к нормативности политики. Благородно-ветхозаветная мысль о том, что без закона нет греха, но при этом закон всегда древнее законодательства, ставит вопрос о первичности благонаме- рения (интенции) перед процедурами, но «поющие двадцатые» опоили разум человечества верой в прекрасное будущее. Разум требует простого осознания, что прекрасные миры создаются из прекрасного, а сам разум конституируется разумным. Шокированный слепотой общества Липман заявляет: «люди неразумны, их действия в политике иррациональны». Горизонт разумности современного человека ограничен сферой расчетов. По другую сторону от частных интересов человек — гражданин неразумен, поскольку соблюдение формальных сторон демократии не гарантирует и, скорее наоборот, фатально ведет к гибели общих дел. Не зная коллективных смыслов, современный человек вынужден полагаться на веру в обещания, выбирать политическую перспективу исходя из привлекательности камзолов лидеров. Овнешнение демократии отчуждает политику от разума. Таким образом, пропадает несущая опора демократически организованной общественности — рациональность. А это означает: необходима другая целостность политики и общества, иллюзорная, реконструирующая реальность без апелляции к народному разуму. Если нельзя опереться на имманентный разум общества, то старый идеал демократии — включение в политику всех людей без исключения и прежде всего «низов» — оказывается не просто сомнительным, а скорее деструктивным и подлежащим устранению. Если именно идеал классической демократии обеспечивает проход в политику глупости, то не следует по ощрять расширение демократического участия, которое оказывается вредоносным и как идея и как практика. Т.е. если не мечтать о демократии как о единственном механизме «подключения к общему делу всех без исключения», а иметь в виду реализацию данного замысла, то реальность окажется гибелью демократии, а не ее торжеством. Липман самым радикальным образом ломает современную (для него) политическую теорию, вероятно, не подозревая об этом. Общим местом самых разнообразных моделей политики — от марксистской до прагматистской или даже бихевиористской — было то, что побочные эффекты расширения сферы политического участия будут обязательно преодолены какими-либо изменениями сознания, например, «ростом сознания» политического субъекта. Но Липман использует иную логику — самообоснование «плебейской элиты», ядром которого явится то, что мы сегодня можем обозначить, как феномен демократии в условиях политической апатии населения. Если ранее теоретики вебленовского толка12 или аристократы типа Генри Мейна13 могли противопоставлять демократии лишь внешние элитистские конструкции, то теперь обосновывается возможность растить элиту «изнутри» демократии, которую — парадокс! — можно назвать подлинно демократической элитой. «Подлинно демократическая элита» — это не новая каста благородных, как раз наоборот, это антистрата, никакой сословной логики здесь вопреки социологической очевидности применить нельзя. Суть в том, что сословия вместе образуют социально-политическую целостность, но демократическая элита тотальна в себе и сама по себе. Новая элита не представляет собой элемент современного разделения политического труда — она и только она сама по себе есть субъект политики. Более того, чем выше градус элитарности, самодостаточности, закрытости демократической элиты, тем эффективнее и жестче утверждается вовне политический суверенитет. Вовне здесь означает как внешнюю, так и внутреннюю политику. Проблема субъектов демократии — это, наверно, главная проблема демократии. Однако парадокс инструментальной политики заключается в том, что подлинным субъектом демократии оказывается не социально-политическое сообщество, не народ как «единство непохожих» и даже не граждане, а фундаментальные антидемократы, чей интерес к демократическим процедурам является просто способом более эффективно конкурировать в борьбе за управление огромной «трудовой ордой», используя выражение Липмана. Орда неспособна, да и не вправе вырабатывать общие цели, за орду это гораздо эффективнее выполнят демократические эксперты, знатоки задач-це- лей. В одном из пассажей работы «Общественное мнение» Липман раскроет смысл демократической экспертности как «мультипликаторного кода» — манипуляции, которая позволяет фабриковать экспертам предпочтения «некомпетентной публики»14. Элитизм в демократии — явление во многом эстетическое, если не сказать психологическое, но сама экспертность выступает ключевым атрибутом инструментальной политики. Без экспертности внеэтическая субстанция инструментального разума не поддается улавливанию. Но если демократия — это процедуры, то обязательно должны быть процедуры, отражающие демократию эффективнее. В каком смысле тогда можно говорить об эффективности? С одной стороны, экспертность абстрактна, она демаркирует границу инструментального разума. Экспертность определяет технический предел феномена демократии: по ту сторону от экспертности нечто некомпетентное, диле тантское, абсурдное, неразумное. Иными словами, если признать, что демократия — это процедуры, то именно экспертные суждения будут определять качественные границы пространства демократии. Короче, демократия есть экспертный разум общества, значит, экспертность и есть практическая демократия. С другой стороны, политическая инструментальность потому этически индифферентна, что она использует иные универсалии — объективность факта, например, который, по совместительству, процедурно уникален, но и эксперт — это всегда конкретный человек. Следовательно, если экспертность означает предел всей демократичности (процедурной демократии), то эксперты и есть единственные субъекты демократии. А уж определять эффективных «процессуалистов демократии» как элиту или как «последних политиков» — вопрос вкуса интерпретаторов. Однако остается еще одна важная проблема, это проблема объекта. Сказав, что управление трудовыми армиями есть цель-задача инструментальной демократии, мы попадем в вульгарно-марксистское толкование экономического базиса. Социум не тождественен экономике, вернее, экономика больше социума, как минимум, на бесконечно малую, но чрезвычайно значимую величину, название которой политическая элита. Все остальные — «дремлющее большинство», по выражению Ханны Арендт, — агрегированный электорат, который время от времени (в зависимости от электоральных циклов) перестает быть просто населением и становится избирателем. Выбор избирателя — остаток свободы, именно этот ценностной рудимент составляет главный вызов власти экспертов. Выбирает, как пишет все та же Арендт: «огромная, неорганизованная, неструктурированная масса разъяренных индивидов»15, поэтому выбор необходимо купировать, технологизиро- вать с помощью бюрократических механизмов. Среди которых не последнюю роль играют цензы (например, имущественные, партийные, возрастные, образовательные и т.д.), с их помощью выбор избирателя ограничивается фактическими, подготавливаемыми вариантами выбора. Свобода феноменали- зируется как (дисциплинарно-исполнительная) необходимость. Безусловно, приведенное выше рассуждение значительно утрировано. Но оно показывает, что объектом инструментальной демократии, даже при онтологическом табу на ценности, оказывается свобода, которая проявляется как риск, случайность, непредсказуемость, бунт, революция, «актуальное мгновение», если перефразировать Вальтера Беньямина. Поэтому при всех неловкостях политического реализма: агрегированного общества, порабощающих процедурах, власти экспертов как «церберов», охранников разумной реальности и т.п., речь все же идет именно о демократии, поскольку объектом инструментальной политики является странная, неклассически понятая, тщательно скрываемая, но все же свобода. Получается, что отбрасываемая свобода, являясь объектом инструментальной политики, тем не менее не может быть ее целью. Именно поэтому Липман скажет, что «проблемы, которые преследуют демократию, не могут быть решены демократически»16. И все же свобода по-прежнему остается главным ресурсом демократии, пусть парадоксальным, неразличимым за системой манипуляций, ставших по Липману («Закат Запада») — «нормой отношений правителей и управляемых»17.
<< | >>
Источник: Ерохов И.А.. Современные политические теории: кризис нормативности. 2008

Еще по теме 1. Политический реализм:

  1. §3 ПОЛИТИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ НОВОГО ВРЕМЕНИ
  2. § 1 ПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ И ПРОБЛЕМЫ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ
  3. «Новый реализм»
  4. Соцреализм: Машина по производству социализма
  5. Социалистический (де)реализм: Реализация социализма/Дереализация жизни
  6. Социалистический реализм, или Яровизация «живого тела»
  7. Сады соцреализма
  8. § 4. Правовой реализм и иные направления: К. Н. Ллевеллин и Т. Арнольд
  9. «УТОПИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ» И КОНТУРЫ РАДИКАЛЬНОЙ ПОЛИТИКИ
  10. УТОПИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ
  11. Конструирование политического имиджа
  12. В. А. ГУСЕВ НАУЧНЫЙ И ОБЫДЕННЫЙ УРОВНИ ПОЛИТИЧЕСКОГО СОЗНАНИЯ: СООТНОШЕНИЕ И ВЗАИМОСВЯЗЬ
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социальная политика - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -