<<
>>

Одурманивающая дисфункция и политическое молчание

? Исследования массовой коммуникации достигают самых значительных результатов в том случае, когда, в соответствии с эпистемологической точкой зрения, которой я стараюсь следовать в этой работе, они подчеркивают скрытые, косвенные и долговременные эффекты воздействия СМИ.
Как мы теперь покажем, эти результаты необходимо увязать не просто с демократической доктриной общественного мнения, но и с теорией демократии tout court352. Политические дискуссии о демократическом контроле за средствами массовой коммуникации, и в первую очередь в континентальной Европе, как правило, касаются влияния политических партий и крупных экономических и финансовых группировок на содержание коммуникации, имеющее, по их мнение, непосредственную политическую или экономическую значимость. Так, темой дискуссий становятся такие вопросы, как взаимоотношения между государственным телевидением и свободным рынком, экспроприация государственного телевидения политическими партиями, уязвимость рынка к его поглощению отдельными проблемами, искажения, вносимые рынком рекламы в работу как коммерческого, так и государственного телевидения, и проникновение (во многих случаях неощутимое) «невидимой» политической власти в телевизионную индустрию. Подобные юридические, политические и конституционные проблемы, разумеется, должны восприниматься как имеющие решающее значение для результатов работы «демократических» политических институтов. Но с более широкой точки зрения политической теории к ним также следует добавить те проблемы, которые вытекают из длительного политического влияния когнитивных последствий средств массовой коммуникации. Похоже, что эта более широкая перспектива ставит перед нами проблемы, заставляющие усомниться в самой природе демократической системы в информационных обществах и делающие само их будущее абсолютно неясным. Нынешняя ситуация предлагает еще один — и, возможно, решающий — аргумент против неоклассической доктрины демократии и делает еще более насущной потребность в полной реконструкции всей демократической теории.* Эта последняя точка зрения включает в себя два принципиальных аспекта, которые также нужно принять во внимание.
Первый из них — это асимметричная, неинтерактивная природа массовой политической коммуникации. Возможно, на это мне возразят, что политическая коммуникация всегда была односторонней, во всех существенных отношениях исключая диалог, и, может быть, только такой даже в демократических обществах. Но это не устраняет того факта, что электронные и телематические формы массовой коммуникации в настоящее время производят кумулятивное и созвучное воздействие, которому не найти аналогов в эпоху, предшествовавшую информационной революции. Мир коммуникаций сейчас состоит из серии отдельных, но взаимосвязанных профессиональных группировок, по большей части работающих ради прибыли и стремящихся занять сильные позиции в рамках международного делового сообщества вследствие того, что, подобно крупным мультинациональным корпорациям (от которых они зачастую зависят), они действуют без какого-либо демократического контроля. Отношения власти и авторитета внутри этих группировок воспроизводят иерархическую структуру капиталистических компаний и государственного бюрократического аппарата. Выполняя свою цель по обеспечению нормального функционирования рынка, эти национальные и интернациональные информационные агентства последовательно замалчивают (или «забалтывают» посредством непрерывного воспроизведения стереотипных репрезентаций) самые противоречивые социальные проблемы, такие как воздействие международного рынка на уровень жизни населения третьего мира, расовую дискриминацию в США, Израиле и Европе, апартеид в Южной Африке, проблему итальянского Юга. В соответствии с их стандартной функциональной логикой, которая тянет в сторону рынка даже государственные телевизионные компании, источники мультимедийной коммуникации естественным образом склонны отдавать предпочтение тем организациям, которые представляют интересы правящих группировок, занимать сторону производителей, а не потребителей с их ожиданиями, маргинализовать «расплывчатые интересы» слабых социальных игроков и пресекать политические инновации.
Непреодолимые политические препятствия, никак не связанные с техническими и экономическими затруднениями, присущими спутниковому и кабельному вещанию, в последнее время продемонстрировали всю утопичность идеи электронной демократии, выдвинутой несколько десятилетий назад такими со циологами, как Чарльз Кули и Р. Парк353, а также статистиками и политическими учеными, в числе которых были Джордж Гэллап и Гарольд Лассуэл354. Как утверждалось, наличие новых технологий интерактивной коммуникации (телеконференции, системы опроса общественного мнения, автоматизированные программы обратной связи, двустороннее кабельное телевидение и т.д.) позволит создать беспрецедентные формы демократии участия, то есть построить полномасштабную электронную «агору». Электоральные процедуры будут заменены постоянными консультациями с общественностью благодаря двустороннему телевидению, дающему возможность оглашать общественное мнение и проводить референдумы. Как мы видим сегодня, демократия моментальных референдумов остается и, по всей вероятности, навсегда останется наукоподобным миражом. Те, кто продолжает лелеять эту идею, не замечают растущей специализации политических функций и крайней нехватки времени и внимания, присущей обществам с повышенной сложностью и функциональной дифференциацией355. Вторая принципиально важная тема с точки зрения реконструкции демократической теории — это дальнейшее распыление публичной сферы под влиянием «одурманивающей дисфункции», по поводу чего бьют тревогу, в частности, функционалистские исследования. Опосредованное взаимодействие с социаль ным миром влечет за собой тенденцию экономить на непосредственном политическом опыте вследствие того, что символический опыт обещает равный уровень удовлетворения, а также сильно снижает риск испытать разочарование. Помимо того, «эффект зависимости», вызванный тем фактом, что значительная часть передаваемой информации относится к тем сферам опыта, которые недостижимы для получателей, имеет тенденцию выходить за пределы диапазона опыта, доступного им в обычных обстоятельствах.
Поэтому «одурманивающая дисфункция» проявляется в апатии и операциональной инерции, особенно по отношению к традиционным формам коллективного участия в общественной и политической жизни. Увеличение объемов передаваемой информации сопровождается тенденцией к уходу во внутреннюю сферу частного опыта и личных взаимоотношений, где еще представляется возможным контроль за своим окружением и утверждение хоть какой-то остаточной личной идентичности. Аналогичным образом огромное количество политической информации, которую обрушивают на нас СМИ, искажая ее вследствие потребности в «событийности» и «зрелищности», — не ведет ни к более полному распространению политических знаний, ни к повышению их качества, ни к усилению мотивации, ни к более высокому уровню общественного участия. По-видимому, в долговременном плане оно приводит к ровно противоположному эффекту. Таким образом, можно сказать, что публичная сфера превращается в область рефлексий, в безвременное метаизмерение, в котором реальная публика пассивно соучаствует, словно в бесконечной телепередаче, идущей в реальном времени, — в приключениях «электронной» публики. Одновременно с тем избыток информации дезориентирует всех тех, естественно составляющих подавляющее большинство, кто не занят распространением информации и не имеет доступа к привилегированным ресурсам. «Когнитивный дифференциал» между распространителями информации и ее получателями, отнюдь не уменьшаясь вследствие «совместного обладания» этой информацией, напротив, обнаруживает тенденцию к многократному увеличению. Те, кто имеет в своем распоряжении более значительные культурные, экономические и политические ресурсы, могут распоряжаться имеющейся у них информацией с большой выгодой для себя; те же, кого судьба не одарила столь же щедро, просто не в состоянии расшифровать эту информацию и извлечь из нее какую-либо выгоду. Все это только усиливает асимметричную природу политической коммуникации и «одурманивающую дисфункцию», которая подменяет личную ответственность и участие неинтерактивным восприятием коммуникации.
Один из странных феноменов, проявляющихся в сложных обществах, состоит в том, что индивиды все чаще склонны подчиняться приказам политической власти «без всяких на то причин». Подозреваю, что причина этого безусловного подчинения скрывается в «одурманивающем» внушении политического консенсуса, которое грозит ликвидировать один из классических аспектов западной политической философии и демократической теории — требование легитимности власти и обоснование политических обязательств не по типу замкнутого круга356. Более того, если, как представляется разумным, в теории непринятия решений предусматривается какая-то сила, которая усматривает проявление власти скорее в «непринятии», чем в принятии решений (то есть когда проблемы, представляющие угрозу политической системе, незаметно устраняются из каналов принятия политических решений), то мы получаем еще один важный ключ к пониманию политических систем в постиндустриальных обществах. Поэтому не- обходимо провести анализ того» каким образом длительное влияние СМИ, и особенно «эффект определения повестки дня», сказывается на склонности к отказу от принятия решений357. w Сейчас уже не может быть сомнений в том, что политическое влияние средств массовой коммуникации не зависит от их предполагаемой склонности к навязыванию элементов конкретной идеологии или от их возможной способности оказывать капиллярное влияние на мнение и поведение индивидов. Такие представления были слабым местом «теорий заговора», выдвигавшихся Оруэллом, Маркузе, Альтюссером и прочими. Опыт, как и неудача, идеологического и авторитарного управления политической коммуникацией в странах «реального социализма» однозначно подтверждают эту критику. Уже ясно, что в сложных обществах различные формы политического деспотизма могут сохраняться, лишь становясь все более утонченными и сложными в том смысле, что им все чаще приходится полагаться на убеждение, нежели на интеллектуальные репрессии и индоктринирование358. Идеологическая пропаганда оказывается в особенно уязвимой позиции именно тогда, когда она с прямолинейной бесхитростностью пытается привлечь внимание индивидов к содержанию своих политических посланий и добиться согласия с этим содержанием.
Однако способность к сознательному проявлению внимания сильно ослаблена в том обществе, кото рое окружено постоянным и нарастающим потоком символизированных стимулов. Кроме того, как справедливо отмечал Шумпетер, сознательное проявление внимания скорее мешает, чем помогает восприятию идеологически нагруженных сообщений. Как ни странно, именно по этой причине СМИ обладают наибольшим потенциалом влияния в демократических странах, где откровенная идеологическая нагрузка сообщений сравнительно невелика и способность СМИ к косвенному убеждению, соответственно, возрастает359. На практике политическое воздействие массовой коммуникации тесно связано с тенденциями к конформизму, апатии и политическому «молчанию», которое проистекает не столько из того, что сказано, сколько из того, что не сказано, из того, что незаметно исключено коммуникационными фильтрами из повседневной сферы общественного внимания. Несомненно, молчание — самое эффективное средство подсознательного убеждения при массовой коммуникации360 и самый подходящий инструмент для своего рода отрицательного усреднения информационного общества. Политическая интеграция подобных обществ гораздо чаще осуществляется путем неявного снижения сложности тематики, задействованной в политической коммуни кации, чем путем какого-либо позитивного отбора или обсуждения этой тематики. Молчание не ограничивается темами, уже отобранными для включения в политическую повестку дня. Оно распространяется в первую очередь на способность понимать эти темы и выражать их. Ведь едва они выйдут за рамки политического кода, стандартизированного СМИ, политические игроки явно лишатся возможности должным образом очертить эти проблемы, выработать четкую концепцию своих собственных интересов и сформулировать их воспринимаемым и социально эффективным способом361. Исчерпав стереотипные выражения, политические потребители умолкают и становятся фактически немыми; диапазон их возможностей для выражения и получения опыта наталкивается на пределы, уже установленные в ходе предшествующего «снижения сложности». Подобно рабам и иностранцам в полисной демократии, они становятся aneu logou, утрачивая способность к речи и коммуникации362. Затем, как отмечает Элизабет Ноэль-Нойманн, они подвергаются интеллектуальному нажиму, вызванному их тревогой относительно нарушения законов социального конформизма363. Поглощение «спиралью молчания» становится утешительной альтернативой для тех, кто не осмеливается пойти на риск изоляции, вызванной несогласием с массмедийным «общественным мнением». Они знают, что если будут молчать, то могут рассчитывать на поддержку, гарантированную той или иной политической группировкой тем, кто разделяет предрассудки и пристрастия, на которых строится существование этой группы. Вполне возможно, что в соответствии с взглядами Шаттшнейдера, Бахраха и Лумана власть в информационных обществах следует понимать как способ коммуникации, посредством которого определенные игроки «снижают для других сложность», заранее ограничивая пределы доступного им выбора и тем самым сужая горизонт их возможностей364. Если это так, то становится ясно, где в подобных обществах находится скрытое и неконтролируемое ядро глубинной власти. Также становится очевидно, что «демократия» в информационном контексте в основном совпадает с пределами открытости процессов коммуникации и, симметрично, с той степенью, в какой снижаются arcana communicationis. Реализм как шумпетеровской, так и неоклассической доктрины теперь явно кажется рудиментарным и устаревшим. Также очевидно и то, что демаркационная линия между демократией и тоталитаризмом, проводимая теоретиками плюрализма, крайне зыбка. Как мы видели, «независимость» общественного мнения и полицентризм средств массовой коммуникации, кото рые, по мысли подобных авторов, служат решающим отличием, напротив, оказываются слабыми и неоднозначными факторами. В полном противоречии с классическими тезисами о демократическом плюрализме и научные исследования, и исторический опыт показывают, что способность СМИ к убеждению намного более эффективна в странах плюралистической демократии (и рыночной экономики), чем в тоталитарных государствах. Нельзя и согласиться с тем, что слабая осведомленность, низкая компетентность и недостаток ответственности, почти единодушно приписываемые демократическим избирателям неоклассическими теоретиками, попросту являются характеристиками среднего гражданина. Как мы видели, Шумпетер даже сформулировал, так сказать, «закон снижения интеллектуальной эффективности». Для него средний гражданин становится тем более беспомощным, чем больше он отдаляется от узкой сферы непосредственного опыта, и достигает наибольшей беспомощности, когда имеет дело с общими политическими вопросами, где приходится выносить решения, не опираясь ни на какое «чувство реальности». Легко продолжить эти рассуждения и вслед за Геле- ном отметить, что в технологически развитых обществах вообще чрезвычайно трудно выделить какую-либо сферу непосредственного опыта, в которой индивиды существовали бы с надежным ощущением реальности, будучи уверенными в том, что пользуются независимыми критериями суждений на высоте своей интеллектуальной эффективности. Избыточная коммуникация и символическая стимуляция, по-видимому, достигают своей наибольшей силы в области частной жизни, включая сексуальные эмоции. Стремительно распространяющуюся по Северной Америке моду обращаться к психоаналитикам и к другим, самым различным формам частного консультирования можно считать показателем общей утраты «чув ства реальности» и растущей неуверенности существования в информационных обществах, достигших высокого уровня сложности. Вполне возможно, что феномен подростковых самоубийств, число которых постоянно растет в США и многих европейских странах, тоже заслуживает рассмотрения в этом же самом свете. Есть веские основания полагать, что подверженность влиянию СМИ пагубно сказывается не только на простых гражданах, но также (и даже в первую очередь) на тех, кто находится на более высоких уровнях активного общества — на тех самых индивидах, которые традиционно считаются истинным источником общественного мнения. Нехватка политической информации ощущается сейчас даже на высших уровнях специализированной культуры, где абстентизм и политическая апатия, когда-то свойственные почти исключительно бедной сельской глубинке и необразованным классам, теперь все шире распространяются среди неплохо образованной европейской и американской молодежи365. Тем не менее политическое воздействие массовой коммуникации не следует упрощенно понимать как непреднамеренный результат манипулятивных спо- соб-ностей, присущих конкретным политическим, экономическим и интеллектуальным элитам любого государства, причем как результат, эффективно нивелируемый «полицентризмом» и конкуренцией. На практике нельзя утверждать, что плюрализм информационных агентств, как местных, так и национальных, представляет собой какое-либо противоядие эффектам зависимости и искажения, развивающимся под воздействием СМИ, учитывая, что в этой сфере плюрализм не приводит к сколько-нибудь значительной конкуренции между производителями или к дифференциации их продукции366. Эта проблема в большей степени представляет собой «системное» явление, принимающее мировые масштабы и влекущее за собой вторую «структурную трансформацию публичной сферы», еще более радикальную, чем та, классический анализ которой провел Юрген Хабермас. Ни один аспект общественной или частной жизни ни одного индивида, будь он простым гражданином или представителем правящей элиты, нельзя отделить, по крайней мере на нынешнем этапе, от процесса, который все в большей и большей степени принимает черты «антропологической мутации». При подобных обстоятельствах становится еще более очевидной неправдоподобность тезиса, неявно выдвигавшегося Шумпетером и явно — Пламенацем и Сартори, о существовании полной совместимости между уровнем компетентности, требуемым от средних граждан в роли политических потребителей, и слабой рациональности их действий и податливости к политической пропаганде. Мне, наоборот, представляется, что суверенность политического потребителя, то есть независимость, рациональность и моральная ответственность гражданина, призванного выносить суверенные суждения об исходе конкуренции между партиями, превращается в пустые слова в условиях массированного повышения зрелищности теледе мократии, к которой сводится плюралистическое состязание между партиями, причем отнюдь не только в США. Подобная суверенность кажется еще более фиктивной с точки зрения исследований одурманивания, когнитивной зависимости, разобщения и «политического молчания», вызванных длительным пребыванием под влиянием СМИ.
<< | >>
Источник: Дзоло, Д. Демократия и сложность: реалистический подход. 2010

Еще по теме Одурманивающая дисфункция и политическое молчание:

  1. Одурманивающая дисфункция и политическое молчание
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социальная политика - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -