<<
>>

Новые сомнения, новые проблемы

Очерченная выше классическая марксистская теория идеологии, как кажется, имеет нечто общее с изложенной в предыдущих главах теорией социалистического гражданского общества.

И та, и другая критически относятся к господству буржуазии над гражданским обществом, а значит и к способности частного капитала определять результаты государственной политики и управления и манипулировать всем этим. Оба подхода выдвигают серьезные возражения против универсалистских политических притязаний буржуазии, поскольку на практике эти притязания зачастую маскируют ее частные интересы и, как отмечали Маркс и Энгельс, господствующие властные группы, как правило, изображают собственные условия жизни в виде «вечных законов природы и разума»3. Эти точки соприкосновения двух упомянутых теорий очевидны; есть, однако, и серьезные сомнения относительно их совместимости и, в частности, относительно верности Марксовой теории идеологии. За последние несколько десятилетий эта теория заметно утратила кредит доверия. Целый ряд авторов предприняли попытки развенчать ее ошибочные исходные посылки (выдвинутые в 19 веке), доказывая, что те, кто следует Марксову методу разоблачения и уничтожения идеологических заблуждений, сами оказываются во власти заблуждений. Эту аргументацию никак не назовешь простой или непротиворечивой. И все же в ее составе можно выделить три главные причины, вследствие которых развернулась сама эта дискуссия вокруг идеологии и ее разоблачения. Поскольку же эти причины коренным образом повлияли на философские предпосылки пересмотра теории демократии (осуществленного в данной книге), то каждая из них заслуживает детального рассмотрения.

Конец идеологии

Во-первых, не только в Европе, но повсеместно раздаются утверждения о том, что идеологии 19 века были развенчаны событиями 20 столетия, следствием чего и явилась утрата Марксовой критикой идеологии ее былого значения.

Пожалуй, наиболее известная версия данного тезиса о «конце идеологии» принадлежит Даниэлу Беллу. Он утверждает, что такие катастрофические события, как московские судебные процессы, трудовые лагеря и пакт Молотова-Риббентропа, а также жестокое подавление венгерской революции подорвали популярность марксизма и доверие к нему, равно как и ко всем вообще хилиастическим надеждам и апокалиптическим способам мышления. Исчерпал себя и критический оптимизм буржуазных идеологий эпохи модерна. Некогда сопутствовавшие этим идеологиям универсализм, «гуманизм», дух интеллектуальных дискуссий в современной нам Западной Европе уступили место иным ценностям; эти ценности отличаются умеренностью, ориентацией на консенсус и полным отсутствием утопизма Прежние идеологические дебаты между «левыми» и «правыми» уже никого не вдохновляют. Соответственно, утратил силу и сам план «разоблачения» идеологии в Марксовом понимании — как выявления объективных интересов путем срывания с идей покрова величественности. В наше время уже не существует пропасти между реальностью и требованиями, выдвигаемыми в ее защиту. И реальность, и оправдывающие ее идеи равным образом основаны на консенсусе, даже носят цинический характер. «Западному миру, — заключает Белл, — удалось ныне в общем и целом достичь консенсуса (среди интеллектуалов) по политическим вопросам: речь идет о таких вопросах, как государство всеобщего благоденствия, желательность децентрализованной власти, система смешанной экономики и политического плюрализма»4.

Угасание дискурса об идеологии и возникновение цинической псевдонравственной реальности также является важной темой в рамках дебатов о том, исчерпал ли себя заложенный в марксизме демократический потенциал применительно к поздним социалистическим режимам Центральной и Восточной Европы. Многие авторы (в числе наиболее известных из них5 — Вацлав Гавел) подчеркивают, что официальный язык марксизма выродился в пустой, хотя и очень важный с политической точки зрения, ритуал, рутинно совершаемый государством под руководством партии.

Благодаря некоему извращенному идеализму, идеология становится субстанцией политической жизип: в данном случае идеология и есть реальность. На деле же официальная идеология является псевдоидеологией, ибо, предлагая тем, кто ей следует, один-единственный тип морали, она тем самым заставляет их распрощаться с моралью как таковой. Она подталкивает их к тривиализации самих себя, обеспечивая этим их согласие со статус-кво: в отношении последнего они начинают выступать и как жертвы, и, одновременно, как соучастники, подчиняющиеся «диктату пустой фразы». Главная функция, выполняемая лозунгами псевдоидеологии («пролетарский интернационализм» и пр.), состоит в том, чтобы заглушать любые публичные дискуссии, ведущиеся независимо от управляемого партией государства- Этот псевдоидеологн чес-кий театр теней не рассчитан на то, чтобы кого-либо в чем-либо убеждать. Он призван лишь служить напоминанием всем участникам о том, что они находятся в политическом заточении. И в той степени, в какой подобной псевдоидеологии удается подчинить себе всех и каждого, «отдельно взятые люди действительно подтверждают систему, воплощают систему, создают систему, сами являются системой»0. А поскольку не существует никаких независимых гражданских противовесов государственной власти, ничто не может помешать официальной псевдоидеологии приобретать совершенно неестественные и лживые формы. Притворяясь, что она никогда не притворяется, эта идеология становится одной сплошной отговоркой, чистой ложью — она есть не что иное, как сотканный из притворства полог, призванный скрыть реальность и обеспечить всеобщее и полное подчинение этой мешанине ложных притязаний.

Различные варианты утверждений о конце идеологии проникли также и в западноевропейскую социалистическую традицию. Утверждалось, что понятие идеологии становится все менее релевантным для анализа позднекапиталистичес-ких систем. И теория идеологии, и само это явление, и присущий ему радикализм — все ныне принесено в жертву развивающимся формам манипуляторского бюрократического контроля. Заявлялось, что идеология strictu sensu* есть разновидность оправдательного дискурса, потребность в котором возникает всякий раз, когда господствующему классу становится трудно сохранять свое главенствующее положение в данных социальных условиях; тогда-то и прибегают к помощи оправдательной аргументации — такой, как возникшие в эпоху модерна буржуазные идеологии индивидуализма и свободы.

Данные классические идеологии поддерживали «утопические» тенденции. Они были призваны «обосновать и подготовить публичные проекты социального переустройства»7. В условиях же позднего капитализма ситуация, согласно Адорно, усугубляется. Старые буржуазные идеологии, появившиеся в условиях острого социально-политического конфликта, вытесняются формами ложного сознания, спускаемыми сверху культурной индустрией. Такое внедряемое сознание не подлежит имманентной критике; ему чужда трансцендентность, самокритика. Культурная индустрия порождает тотальный конформизм. Она успешно внедряет цинический лозунг: «Стань тем, кем ты являешься на деле». Вследствие этого происходит слияние реальности и сознания. Позднебуржу-азная идеология — это уже не причудливое покрывало, маскирующее суровую действительность, а само «устрашающее лицо мира»8.

* в строгом смысле слова (лат.). — Прим. перев.

Впоследствии этот тезис получил существенное развитие у Хабермаса'. В условиях позднего капитализма, поясняет Хабермас, официальные оправдания власти «менее идеоло-гичны», чем классические буржуазные дискурсы. Прежние буржуазные идеологии (идеологии формального права, рыночной конкуренции и свободы публичной сферы) изображали гражданские общества и государства эпохи модерна как совокупный результат сознательного выбора, осуществляемого свободными и равными индивидами; следовательно, индивиды изображались свободными от деспотической власти. Критику прошлого буржуазные идеологи обычно проводили на основании своих собственных притязаний на научность и всеобщность. Тем самым они существенно ослабили легитимность метафизических систем, мифов и традиций эпохи, предшествующей модерну. Кроме того, они чрезвычайно усилили власть буржуазии над гражданским обществом и государством. Представляя собственные частные интересы как всеобщие или pro bono publico*, буржуазия пыталась замаскировать факт своего правления.

* направленные на благо общества (лат). - При», перев.

Как отмечает Хабермас, попытке буржуазии скрыть свою руководящую роль постоянно препятствовало то обстоятельство, что ее идеологии демонстрировали «явное противоречие между идеей и реальностью»"1.

Данное противоречие придавало буржуазным идеологиям ту «утопичность», «иллюзорность», которые и позволяли им играть роль источника исполнения желаний и заменителя истинного удовлетворения для тех, кто властью не обладал (так говорил Маркс о христианстве в полемике с Фейербахом). Идеологии эпохи модерна были не просто «ложным сознанием» (Энгельс). Их «можно определить не только как необходимое социальное сознание, сознание совершенно ложное... [Они] демонстрируют и момент истины, некий утопический импульс, выходящий за пределы настоящего и подвергающий сомнению само его обоснование»". Этот утопический импульс обусловил также внутреннюю противоречивость буржуазных идеологий, а значит и то, что они стали объектом публичных дискуссий. Буржуазные идеологии навлекали на себя радикальную критику со стороны идеологий, подобных марксистской, адресованных не обладающим властью жертвам гражданского общества. Критика идеологий возникла одновременно с идеологиями.

Такая нестабильность раннебуржуазных идеологий контрастирует с устойчивостью господствующих идей позднека-питалистических систем. Согласно Хабермасу, «прозрачная идеология заднего плана, идолизирующая и фетишизирующая науку»12, выводит классические идеологии из сферы общественного сознания. Ведь в отличие от классических идеологий, занимавшихся разработкой этической аргументации, подробными описаниями «благой жизни», новейшие оправдания власти говорят только о научных фактах и об императивах, выдвигаемых техникой и обществом. При капитализме эпохи государства всеобщего благоденствия научный поиск и развитие науки становятся чем-то большим, чем просто главная производительная сила. Научное исследование играет здесь роль также и глубинной «идеологии заднего плана», которая узаконивает регулирование гражданского общества посредством государственной власти и устраняет публичное обсуждение как таковое. Этому технократическому сознанию труднее противостоять, оно чревато более отдаленными последствиями и (с точки зрения демократической традиции) является политически опасным.

Оно уничтожает фундаментальное различие между коммуникацией говорящих и действующих субъектов и целенаправленным, рациональным манипулированием этими субъектами. Распространяя технический контроль с природной на социальную сферу, технократическое сознание ставит цель универсализации возможностей такого контроля. Тем самым оно не только оправдывает частные интересы господствующего социально-политического класса (как это делали и классические идеологии), но и подрывает саму способность людей организоваться в общество, способность нх выбирать политические нормы. Технократическое сознание — это хитрый п циничный враг демократии. Оно лишено утопизма. Оно не принимает во внимание те цели, к которым способны стремиться отдельные личности, группы и целые общественные системы. А так как технократическое сознание враждебно нормативным соображениям, оно отмежевывается от теоретических и практических стратегий имманентной критики идеологии, объявляя их устаревшими. Оправдание демократии, заключает Хабермас, должно заключаться в возврате к онтологическому подходу, который основан на исследовании всеобщих постулатов получающего публичное выражение нормативного дискурса13.

<< | >>
Источник: Джон Кин. Демократия и гражданское общество / Пер. с англ.; Послесл. М.А. Абрамова. — М.: Прогресс-Традиция,. 2001

Еще по теме Новые сомнения, новые проблемы:

  1. НОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ
  2. РАБОТА СО СПИСКОМ ЛЮДЕЙ, ВХОДЯЩИХ В "ТЕПЛЫЙ" РЫНОК: ТРУДНОСТИ И ПРОБЛЕМЫ
  3. Глава 6. АСЕАН и проблемы безопасности в Азиатско-Тихоокеанском регионе
  4. Новые сомнения, новые проблемы
  5. Глава X ДЕМОКРАТИЧЕСКОЕ РЕШЕНИЕ ДУНАЙСКОЙ ПРОБЛЕМЫ НА БЕЛГРАДСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ (1948 г.)
  6. Н.Е. Тихонова, Институт социологии РАН СТАНОВЛЕНИЕ НОВОЙ РОССИЙСКОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ: ОПЫТ ЭМПИРИЧЕСКОГО АНАЛИЗА
  7. C. Проблемы оптимизации устройства инстанционной системы и формирования состава суда апелляционной инстанции
  8. 27. 3. Правила нового общегерманского гражданского уложения
  9. НОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ
  10. РАБОТА СО СПИСКОМ ЛЮДЕЙ, ВХОДЯЩИХ В "ТЕПЛЫЙ" РЫНОК: ТРУДНОСТИ И ПРОБЛЕМЫ
  11. 2. ПРОБЛЕМЫ ЭКОНОМИКИ И ВНУТРЕННЕЙ ПОЛИТИКИ
  12. 1. ПРОГРАММА «НОВЫХ РУБЕЖЕЙ»
  13. 2. ПРОБЛЕМЫ ПОСЛЕВОЕННОЙ ИСТОРИИ США В СОВРЕМЕННОЙ АМЕРИКАНСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ
  14. § 5. Всемирность исторического процесса и проблема России. Ответ К. Маркса на письмо В. И. Засулич
  15. НОВОЕ В «НОВОЙ ДИПЛОМАТИИ»
  16. 6. СИНЕРГЕТИКА И КРИМИНОЛОГИЯ: НОВЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ СИСТЕМНОГО ПОДХОДА К ИЗУЧЕНИЮ ПРЕСТУПНОСТИ
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социальная политика - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -