Задать вопрос юристу

Нейтрализация консенсуса

Объяснительная гипотеза «политического рынка» (и в том виде, в каком она первоначально была сформулирована Шумпетером, и в том виде, какой она получила в неоклассических работах) объясняет политическую систему как публичный рынок, Политические предприниматели формулируют свои предложения публично, открыто выставляют свои «продукты», конкурирую щие друг с другом, и предъявляют себя на окончательное решение политических потребителей.
Функция последних состоит в том, чтобы выносить публичные суждения об успешности или безуспешности политических продуктов и их производителей. Своей демократической функциональностью политический рынок обязан существованию «общественного мнения», которое в состоянии оценивать имеющиеся на рынке предложения и управлять процедурами политического рынка. Это предполагает существование коллективного пространства — «публичной сферы», в которой между теми, кто производит предложения, и теми, кто создает спрос на эти предложения, происходит важное и непосредственное взаимодействие. Кроме того, это пространство служит базовым условием для поддержания веры, что между ожиданиями граждан и решениями политиков существует некоторая степень «восприимчивости», и представления, что плюралистическая демократия, в отличие от правления, осуществляемого недемократическими режимами, основывается на «консенсусе» граждан. Согласно классическим теоретикам демократии, это условие удовлетворялось либо институтами прямого участия, либо взаимодействием общественного мнения и выборных собраний, прежде всего парламентов. Считалось, что общественное мнение возникало в гражданском обществе и представляло его и в моменты выборов, и в еще большей мере в период полномочий законодательного собрания. Для неоклассических теоретиков это условие удовлетворено в том случае, если конкуренции групп, сражающихся за лидерство, дана полная свобода консультаций, происходящих во время периодически происходящих выборов. Ибо при наличии свободной конкуренции между множеством партий можно предположить, что действующая власть «реагирует» на ожидания граждан и обладает демократической легитимацией в силу консенсуса, обеспеченного автономным общественным мнением. Очевидно, однако, что допущения, на которых зиждется эта модель, уже в значительной мере опровергнуты практикой полиархических переговоров между соотносящейся с самой собой партийной системой и генеральной совокупностью субъектов «корпоративного плюрализма». Как мы видели, эти переговоры ведутся по линиям, которые не совпадают с формальными контурами представительного делегирования и даже противоположны им, в результате чего возникает своего рода скрытая субструктура государственных институтов или, по определению Алана Уолфа, «двойное государство», которое находится вне пределов досягаемости общественного мнения. Только в некоторых ограниченных случаях и на макроструктурном уровне эти переговоры происходят на основе явного наделения компетенцией на ведение переговоров формальных органов законодательной и исполнительной власти так, чтобы эти переговоры стали в какой-то мере «видимыми» и управляемыми, контролируемыми. За исключением этой ограниченной сферы, ни парламент, ни какой-либо другой институт не образуют «публичной сферы», в которой граждане могут изучать и осознанно оценивать политические предложения, выдвигаемые на политическом рынке, и возможные альтернативы этим предложениям. Это особенно верно, если принять во внимание, что частные субъекты, участвующие в переговорах, ведут себя как пешки в международной шахматной игре, которая накладывается на национальную политику, и их ходы оторваны от какого-либо контроля со стороны национальных парламентов и правительств. В практическом плане субъекты полиархии (неважно, имеют они партийную принадлежность или нет) избегают публичной конкуренции, вместо этого стремясь к частному урегулированию огромного большинства вопросов, имеющих стратегическое значение. Это означает, что остается весьма ограниченное пространство для политических споров, которые должны были бы судить суверенитет политических потребителей в каждом государстве. Интересно, что в некоторых европейских странах выдвинуты предложения, расе Шумпетера, предоставить «группам интересов» официальный представительный статус в парламентских ассамблеях, а в Италии энергично обсуждается идея создания министерства институциональных реформ. Эти концепции составляют попытки обнаружить за «тотемной маской» представительства элемент, который, как утверждает Норберто Боббио, самым радикальным образом противоречит представительству, то есть корпоративное представительство интересов. Изолированность, секретность и фрагментация политического рынка уже выявлены как элементы картины демократических институтов, в которой концепция консенсуса всех граждан в значительной степени отодвинута на периферию. Агенты полиархии, действующие под защитой институциональной фикции представительства, принимают как должное и само собой разумеющееся консенсус всех тех, кто непосредственно не вовлечен в определенное взаимодействие и поэтому не в состоянии понимать, контролировать его или не соглашаться с ним. Но тезис, который я собираюсь выдвинуть и обосновать в этой книге, идет гораздо дальше. Я убежден, что в сложных обществах презумпция «нейтральности третьей стороны» играет роль общей политической легитимации и фактически может рассматриваться как замена идеи легитимации на основе действенного консенсуса. В сложных обществах легитимация политических решений не основывается на общих критериях поли- и u Y"4 и тическои или юридическои природы. В еще меньшей мере, как утверждают сторонники договорной теории, эта легитимация основана на кодексе моральных правил, в идеале разделяемых всеми гражданами и используемых гражданами при оценке демократической легитимности процедур и политических решений. С одной стороны, легитимность генерируется ситуаци ей рассеянной социальной готовности принять в качестве легитимных решения, принятые государственной администрацией, даже если в дальнейшем эти решения будут считаться «несправедливыми», ошибочными или невыгодными. То есть презумпцию легитимности демократическим институтам придают на основании чисто формальных постулатов. С другой стороны, легитимность возникает из способности администрации предполагать такую общую «готовность к признанию» без особого обращения к ценностям, рациональным мотивам или коллективным результатам, которые могут предшествовать или способствовать независимому отношению к политическим решениям. В этом отношении по-прежнему сохраняют огромную важность дебаты, развернувшиеся в начале 1970х годов между Юргеном Хабермасом и Никласом Лу- маном294. Хабермас критиковал распад легитимности и рациональности в институтах позднего капитализма и считал, что они вынуждены все чаще циклически генерировать собственную легитимность. Но ни тогда, ни сейчас Хабермас не отказывался от цели достижения интерсубъективной коммуникации, которая могла бы восстановить легитимность государства посредством рационального консенсуса, основанного на общности ценностей, пусть и выраженной в процедурных формах, какие в современном государстве неизбежно принимает политическая легитимация295. Хабермас согласен с тем, что в сложных обществах бездумное принятие бюрократических решений имеет свойство превращаться в «не ставящуюся под сомнение рутину». Но он отвергает, как консервативные и апологетические, все теоретические предложения, устанавливающие функциональную эквивалентность политической легитимности и процедурной законности. По мнению Хабермаса, подобная позиция чревата риском низведения до состояния неуместности и ненужности центральной проблемы философско-политической мысли Запада, которую Хабермас считает крайне важной для теории демократии. Эта проблема — проблема рационального, то есть нециркулярного или чисто функционального оправдания политических обязательств. Как полагает Хабермас, столь решительный отказ представляет угрозу для самой ценности человеческого достоинства296. Со своей стороны, Луман возложил ответственность за формулирование проблемы политической легитимности в абстрактных нормативных и аксиологических категориях на «древнеевропейский» провинциализм. В сложных обществах, утверждал Луман, легитимность политической системы — событие, имеющее скорее социологическое, нежели аксиологическое значение. Оно не основано (и не может быть основано) ни на каком рациональном или моральном консенсусе граждан, но является эмпирическим признанием, не вытекающим ни из каких конкретных мотиваций и оснований {grun- dlos), результатов процесса принятия решений. Легитимность совпадает с любой вовлеченностью граждан, которая реально происходит в политических и юридических процедурах государства, то есть политической системы, которая придает радикально позитивный смысл источникам правовой системы и оживляет ее цели297. Луман утверждал, что, как только граж дане принимают свою роль в процедурном механизме, они утрачивают возможность отвергать результаты функционирования этого механизма и прибегать к мобилизации в собственных интересах политической солидарности с любой третьей стороной на основе ценностей, интересов или общих принципов. Вот почему администрация может утверждать, что ее решения соответствуют ожиданиям третьей стороны, то есть что они считаются законными в любом политически важном смысле. Без этого в той мере, в какой речь идет об огромном большинстве граждан, всякий консенсус имеет смысл только чистой и простой нейтральности298. Если классики европейской социологии, такие как Дюркгейм, считали разделение труда обстоятельством, порождающим политическую солидарность, то, по мнению Лумана, социальная дифференциация приводит к конфликту, беззаконию, турбулентности и к усиливающейся опасности обрушения системы.
Таким образом, предметом особого интереса Лумана, как и Парсонса, является стабильность политической системы в условиях стремительных социальных изменений, неопределенности, случайности и непредсказуемости. Вот причина, по которой он рассматривает «легитимацию через процедуры» (Legitimation durch Verfahren) как ценный эволюционный процесс и считает, что этот процесс не просто совместим с институтами современной демократии, но и абсолютно необходим для их стабильности. Хотя в отношении этого последнего суждения вполне можно выдвинуть оговорки, по моему мнению, анализ, предложенный Луманом, по-видимому, вполне четко выявляет предпосылки того, что я предлагаю считать третьим и, возможно, самым серьезным из «эволюционных рисков» постиндустриальной демократии — риском нейтрализации консенсуса. Если в постиндустриальных обществах проявления консенсуса (и несогласия) имеют тенденцию к растворению в «безосновательной покорности» результатам политических решений; если, в дополнение к этому, политическая система обладает очень высоким потенциалом к самолегитимации, позволяющим обходиться без какого-либо обращения к ценностям или общим интересам, тогда у нас появляются законные основания для того, чтобы усомниться не только в демократическом, но даже в «олигархическо-либеральном» характере режимов, правящих такими обществами. Я думаю, что реальность этой опасности ныне демонстрирует ряд явлений, характерных для сложных обществ в их нынешней фазе развития. В числе таких явлений— относительный недостаток внимания к политической системе со стороны общества, системные стратегии «поглощения разочарований» и устранения социальных конфликтов, а прежде всего механизмы политической коммуникации и их долговременные последствия. Усилению функциональной дифференциации в технологически развитых обществах соответствует pari passu увеличение количества внимания, требующееся от каждого субъекта для адаптации к более сложной и более опасной среде. Результатом становится относительный недостаток количества внимания со стороны общества. Разнообразные проблемы информации, знаний и опыта, окружающие отдельных субъектов, наряду с усиливающимся потоком символических стимулов и предписывающих требований поглощают все большую долю возможности субъектов к сознательному вниманию. Появляется эмпирическое подтверждение того факта, что время, в течение которого homo sapience способен сохранять внимание как с индивидуальной точки зрения, так и с эволюционной точки зрения, — ограниченный ресурс, обладаю- *» _ 11 о щии низкои эластичностью . Периоды, в течение которых люди способны сохранять внимание, поразительно мало изменяются от индивида к индивиду. Продолжительность этих периодов существенно не увеличивается с ростом знаний или интеллектуальных способностей, но ее нельзя и заменить технологически. Более того, фундаментальные биологические и неврологические условия внимательности, вероятно, не претерпели сколько-нибудь существенных изменений в процессе эволюции вида на протяжении тысячелетий, хотя социальная потребность во внимании резко усилилась, особенно за последнее столетие. Таким образом, мы сталкиваемся с настоящим узким местом эволюционного процесса: бесконечное разнообразие пропагандистских приемов и методов рекламы, с помощью которых осуществляется публичная коммуникация в информационных обществах, демонстрирует массовую положительную ответную реакцию. И чем сильнее истощается внимание у «граждан-потребителей», тем настойчивее производителям социальных коммуникаций приходится требовать внимания у граждан — и так до тех пор, пока проблема не начинает принимать тревожные масштабы. Этим объясняется то, почему публичные коммуникации, сталкиваясь с защитными механизмами субъектов, перегруженных информационными стимулами, которые в их сознании сводятся к фоновым шумам, все чаще прибегают ife1 казалось бы, безвредным приемам убеждения через повторение или убеждения на подсознательном уровне. Эти методы достигают цели, преобразуясь в психологические шаблоны, требующие минимального напряжения сознательного внимания воспринимающего. Легко понять, каким образом в пределах этого общего контекста дефицита внимания индивиды проявляют склонность уделить политической подсистеме все меньше своего осознанного внимания. Индивиды защищаются от перегрузки информацией, отправляя все, что выходит за рамки их обыденного опыта, на уровень фонового шума и отдавая предпочтение информации, которая вызывает важные эмоциональные импульсы. Коммуникации, которые касаются приобретения и потребления, попадают точно в данную категорию, учитывая эмоционально сопряженные с ними темы вроде секса, музыки, спорта, здоровья, путешествий, одежды и т.д. Политическая информация, с другой стороны, касается всех более специализированных вопросов и по сравнению с информацией, обращенной ко всем, оказывается наказанной, особенно в своих наиболее рациональных формах, которые не вызывают непосредственного эмоционального резонанса. Как будет подробно показано в следующей главе, в результате этого такие вопросы оказываются исключенными из политических коммуникаций, уступая место чисто суггестивным или зрелищным посланиям. Таким образом, политическая система способна действовать, так сказать, без наблюдения, в своеобразной полутени, в которой третьи стороны, то есть огромное большинство, состоящее из людей, непосредственно не вовлеченных в конкретное политическое взаимодействие, являются хронически рассеянными наблюдателями. За их внимание всегда конкурируют какие-то иные предметы, и эти люди, соответственно, выступают в роли «воздержавшихся». В этих условиях становится крайне маловероятным достижение полного, одновременного и широкого консенсуса по конкретным политическим вопросам, и политическая система, насколько это возможно, экономящая усилия по поискам эффективного консенсуса, естественно, усиливает эту тенденцию, находя консенсусу институциональные и процедурные замены299. По-видимому, такова логика функциональной дифференциации и разделения труда, апеллирующая к принципу экономии в использовании ресурсов власти, времени и денег. Это логика препятствует расширению дифференцированными политическими системами баз эффективного консенсуса за пределы ограниченных кругов профессиональных политиков и специалистов. Учитывая крайнюю разнородность и специфичность политических ожиданий, предъявляемых дифференцированным обществом, политическая система может позволить себе игнорировать ожидания, имеющие сходную ценность для всех партнеров (так называемые «рассеянные интересы»), и одновременно оппортунистически удовлетворять конкретные требования субъектов и групп, играющих разные роли, исполняющих различные функции в разных подсистемах. Следовательно, политическая система может осуществлять постоянную «реструктуризацию ожиданий», исключая из формализованного политического процесса все формы радикальной или общей конфликтности и всякое несогласие, препятствующее значительному уровню «нейтральности»112. Поглощение «разочарований», порождаемых политической системой время от времени у определенных групп, достигается благодаря стратегиям затягивания, дифференциации или объединения конкретных ожиданий, тогда как рассеянные интересы, не обладающие переговорной силой, можно систематически устранять и ограничивать нейтральными или не имеющими отношения к политике сферами113. Окончание сн. 111 только институциональные фикции мнений»; Luhmann N. Politische Planung. P. 15-17. 112 См.: Luhmann N. Legitimation durch Verfahren. P. 171-173. 113 Cm.: Offe С Politische Herrschaft und Klassenstrukturen 11 Kre- iss G., Senghaas D. (eds.). Politikwissenschaft. Frankfurt a. М.: Eiropaische Verlagsanastalat, 1971. P. 155-189; Offe C. Kisen des Krisenmanagement: Elemente einer politischen Risentheorie // Janicke M. (ed.). Herrschaft und Krise. Opladen: Westdeutscher Verlag, 1973. P. 197-223. Кроме того, поскольку плюралистические политические системы в сложных обществах привлекают к себе лишь минимальное осознанное внимание, эти системы могут представлять свою политику в весьма общих категориях (свободы, справедливости, эффективности, экономического развития, борьбы с преступностью и т.д.). Хотя эти категории и остаются постоянными, они тем не менее совместимы с частыми изменениями конкретных и специальных тем политической коммуникации300. Отсутствие цели или долгосрочного видения правительственного действия (или соответствующей, отражающей это формы политической коммуникации) еще более способствует ослаблению способности «третьих сторон» к оценке и к дезориентации мотивации этих «третьих сторон». Производство консенсуса и его «нейтрализация» в гораздо большей мере рассматриваются как вопросы выбора (и исключения) тем, которые время от времени становятся вопросами для обсуждения и политического решения, чем как вопросы конкретных решений. Механизмы, которые регулируют политические коммуникации и формируют общественное мнение в соответствии с «правилами внимания», более действенны, нежели стратегии, умышленно основанные на «прямых решениях». Эти механизмы, которые вслед с Бахрахом и Барацем можно назвать в широком смысле механизмами «не- решения», ныне получили огромный потенциал благодаря электронным инструментам массовой коммуникации и их долговременных когнитивных и политических воздействий. Этой проблеме, которую я считаю критически важной для реконструкции демократической теории, и посвящена заключительная глава настоящей книги.
<< | >>
Источник: Дзоло, Д. Демократия и сложность: реалистический подход. 2010

Еще по теме Нейтрализация консенсуса:

  1. 21.6. Нейтрализация активистов
  2. 21.3. Нейтрализация руководителей
  3. § 4. Демилитаризация и нейтрализация территорий
  4. § 3. Технологии консенсуса и компромисса
  5. Выбор партнера как усиление «плюсов» и нейтрализация «минусов»
  6. 10. Политика: конфликт — консенсус
  7. КОНСЕНСУС
  8. Взаимоотношение элит: конфликт или консенсус?
  9. Представление о конфликте и консенсусе в эпохи Античности и Средневековья
  10. Патриотический консенсус в эпоху постмодерна (1993-2000)
  11. Глава 9 Методы генерации идей и достижения консенсуса
  12. Глава 3 Политический плюрализм без консенсуса или «агонистическая демократия»
  13. Глава 2 Делиберативная политика. Моральное утрирование консенсуса как стратегия преодоления дефицита нормативности
  14. Основные парадигмы политологии: теологическая, натуралистическая, социальная, парадигма конфликта и консенсуса
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социология политики - Сравнительная политология -