<<
>>

Невыполненные обещания и непредвиденные препятствия

Всерии очерков, привлекших значительное внимание в Италии и испаноязычных странах (а позднее появившихся в переводе на английский), Нор- берто Боббио сформулировал то, что он сам назвал «минимальным определением» демократии.
Боббио преследовал сравнительно скромную цель: он стремился составить перечень процедурных правил, принятие которых гарантирует «минимальное» политическое содержание. Это содержание, которое, по мнению Боббио, в западных либеральных демократиях всегда обеспечивалось успешно, можно обозначить как защиту прав свободы203. И наоборот, конституционная гарантия основных прав (то есть свободы собраний, мнений, слова и т.д.) представляет собой то, что Боббио считает sine qua non204 демократии как в ее умеренной, так и в ее радикальной форме205. Итак, для Боббио, как и для Кельзена, демократическая система, в сущ ности, совпадает с «верховенством закона». На самом деле демократия является функциональным суррогатом применения силы для разрешения социальных конфликтов. Фундаментальный принцип демократии таков: «в любом конфликте победителем является не тот, кто обладает большей физической силой, а тот, кто обладает большей силой убеждения. Или, говоря иначе, победителем становится тот, кому силой убеждения (или при помощи умной пропаганды или даже хитрого манипулирования) удается завоевать большинство 4 ГОЛОСОВ» , Формальные правила, в совокупности составляющие минимальное определение демократии, изложены Боббио в ряде различных, налагающихся друг на друга формулировок. Впрочем, их можно вполне удовлетворительно выразить в следующих пяти пунктах: 1. Политические выборы должны происходить в условиях равного и всеобщего (или по меньшей мере «очень широкого») избирательного права и с разумной степенью периодичности. 2. Индивиды должны обладать свободой для того, чтобы голосовать в соответствии со своими суждениями, сформированными как можно более свободно в условиях открытой конкуренции соперничающих политических группировок.
3. Чтобы у избирателей был выбор между различными политическими решениями, избирателям следует предъявлять «реальные альтернативы». 4. Выборные собрания должны принимать решения на основе принципа большинства (или компромиссных решений в тех случаях, когда речь идет о «сообществен- ных» или «неокопоративистских» демократиях). 5. Следует установить определенный предел правовым возможностям решений, принятых большинством голосов, в том смысле, что ни одно такое решение не должно нарушать политические права меньшинства, лишая его равной возможности стать большинством206. Эти правила не оставляют у меня сомнений в том, что сформулированное Боббио «минимальное определение» демократии — это, в сущности, более изощренная версия выдвинутой Шумпетером доктрины демократии как конкурентного лидерства. Но Боббио, помимо использования реалистических теорий Шумпетера, извлекает пользу из формализма концепции демократии, разработанной Кельзеном. Как и Шумпетер, Боббио видит определяющую черту демократического правления не в отсутствии политических элит, а в наличии нескольких конкурирующих друг с другом элит207. И, как показывает его неприятие выдвинутого Руссо идеала «тотального гражданина» и «фетиша» “ 7 прямой демократии > он также считает, что демократия необязательно предусматривает широкое участие граждан в процессах принятия решений, хотя и не исключает возможность такого участия. По мнению Боббио, демократия не требует и «представительства» граждан в строгом смысле этого слова. В этом отношении он согласен с Кельзеном, развивая его идею радикальной несовместимости правовой природы мандата и схемы политического представительства, суть которой заключается в непризнании «императивного мандата»208. Вместе с Кельзеном и Вебером Боббио признает, что современная демократия — это партийная демократия, то есть утверждает, что эффективными субъектами так называемого «народного суверенитета» являются партии, а не недифференцированная мас са избирателей209. Приводя известную критику Каутским «доктринерской теории демократии», он признает, что парламентское правление подчинено логике общественного разделения труда и что политическая деятельность требует определенного профессионализма и компетентности.
Радикально-демократическая идея правления народом, осуществляемого самим же народом, кажется Боббио ретроградной и антидемократической утопией, если эта идея означает то, что политические дела вверяют любителям, не получающим оплаты и работающим в свое свободное время, а не должностным лицам государства, получающим жалованье за исполнение возложенных на них обязанностей210. Боббио старается, избегая крайней теоретической двусмысленности, которую в данном вопросе допустил Шумпетер, сделать совершенно ясным то, что природа демократической системы не является чисто процедурной. Дело не в том, что любое решение, принятое с соблюдением определенных процедур, например в соответствии с принципом принятия решений большинством, можно по одной этой причине назвать демократическим. Шумпетер может привести случаи, в которых демократические процедуры соблюдены, но их соблюдение все же приводит к религиозному угнетению, примерами чего служат охоты на ведьм или гонения евреев. Но Боббио явно исключает такую возможность. По мнению Боббио, использование электоральной процедуры или безупречного с формальной точки зрения принятия парламентских решений для подавления индивидуалистических посылок представительной демократии никак нельзя назвать демократическими. Классический пример этого — «демократический» крах Веймарской республики211. Для Боббио, как и для Кельзена, демократия не существу ет вне рамок традиции европейского Rechsstaat или «верховенства закона» в самом строгом смысле этого понятия, то есть в ее гарантирующей, а не просто юридическо-бю- рократической форме. Но главное дополнение, внесенное Боббио в доктрину Шумпетера, состоит в развитии одного из менее очевидных аспектов этой доктрины. Боббио акцентирует требование, согласно которому конкуренция политических элит должна приводить не только к предоставлению гражданам свободы выбора, но и к значительному разнообразию политических предложений. Плюрализм и конкуренция, по его мнению, гарантируют эффективную политическую свободу лишь в той мере, в какой они успешно предлагают избирателям спектр дифференцированных политических альтернатив, между которыми можно делать значимый выбор212.
Рассуждая таким образом, Бобби имеет в виду главным образом режимы, которые, претендуя на демократичность и принимая электоральные процедуры и парламентские учреждения, все равно используют однопартийную структуру. Однако, как постараюсь показать я, тезис Боббио в равной мере применим и к многопартийным режимам западных демократий. Если верно, что демократическая система может действовать лишь в условиях достаточно высокого уровня гомогенности интересов, рассеянных по всему обществу, не менее верно и то, что чрезмерное ослабление конфликтов в политической системе сопряжено с риском сведения демократии к нулю. Если спектр права выбора, на который электоральная система формально дает право индивиду, либо ограничен несущественными вопросами, либо не имеет ни малейшего влияния на более важные политические проблемы, то суверенитет гражданина как политического потребителя осуществляется впустую. Такое ограничение может возникнуть либо тогда, когда по важным вопросам между легитимированными в партийной системе и представлен- ными в парламенте политическими силами существует упреждающий и, естественно, монополистический консенсус, либо в случаях, когда политическая система в целом не способна сделать предметом политических решений что-либо более существенное, чем второ- и третьестепенные вопросы213. Достигнув этой точки, то есть провозгласив минимальную легитимность, установленную для демократии постольку, поскольку она является элитарным и либеральным режимом, Боббио отказывается разрабатывать более обширную защиту ценностей или институтов демократии. Вместо этого Боббио признает, что демократия — это режим, который может действовать только в очень специфическом историческом и соци- . альном контексте, а потому демократия лишена всякой нормативной универсальности214. В сущности, далее Боббио переходит к составлению обвинительного списка «невыполненных обещаний» современной демократии. Говоря о невыполненных обещаниях и парадоксах демократии, Боббио переключается на другую цель: он стремится привлечь внимание к разрыву, существующему между демократическими идеалами и «реальной демократией» (этот термин используется у него по аналогии с «реальным социализмом»)215.
По мнению Боббио, сравнение «обещаний», данных такими демократическими и либеральными мыслителями, как Локк, Руссо, де Токвиль, Бентам и Милль, с под- линным функционированием демократических институтов оказывается особенно грустным, обманчивым и для многих разочаровывающим опытом. Это не просто результат «деградации общественной жизни, постыдного зрелища коррупции, явного невежества, карьеризма и цинизма, ежедневно являемого нам основной массой наших [демократических] политиков»216. Куда большее значение имеет процесс «трансформации демократии»217, который привел западные демократические институты к множеству парадоксальных и искаженных следствий. Парадоксальных и искаженных, утверждает Боббио, потому, что неспособность демократических режимов исполнить обещания, сделанные идеологами и теоретиками демократии, в значительной степени является следствием эволюции западных обществ, которыми управляют представительные учреждения. Выдвинутый Боббио тезис о «невыполненных обещаниях», который на протяжении многих лет получил различные формулировки218, в принципе, сводится к следующему: 1. Во-первых (и в самом общем виде), не исполнено обещание народного суверенитета. В результате роста государственных бюрократий это обещание вообще себя исчерпало. Функциональная логика организованных в крупном масштабе бюрократий благодаря неограниченности иерархических и олигархических тенденций бюрократий совершенно противоположна логике демократии. Впрочем, распространение бюрократических структур тесно связано с усиливающимся давлением, которое демократические организации и массовые партии, в частности, оказывают на государственные структуры, особенно в рамках государства всеобщего благосостояния19. 2. Возникновение плюралистического общества, поддержанное открытой и толерантной природой демократических институтов, привело к удушению постулата индивидуализма, столь важного для демократических сторонников теории общественного договора, философов-утилитаристов и прежде всего буржуазных экономистов, у которых концепция homo oeconomicus вытеснила концепцию zoon politikon20.
В настоящее время индивидов в качестве главных субъектов политической жизни современных демократических обществ все более и все успешнее вытесняют группы, крупные общественные и частные Окончание сн. 18 довательно и строго и делает много модификаций, причем не только чисто терминологического характера. Например, в статье «Кризис демократии и уроки классиков» Боббио дополняет выделенные ранее «четыре парадокса» демократии (контраст демократии с крупными организациями, бюрократические структуры государства, некомпетентность граждан, массовое общество) тремя «искаженными следствиями»: неуправляемостью, приватизацией публичной сферы, невидимой властью. В последней статье это различие отброшено, и вместо этого Боббио перечисляет шесть «невыполненных обещаний» демократии. 19 См.: Bobbio N. Quale socialimo? Engl, transl. P. 69ff; id. La crisi della demiocrazia e la lezione dei classici. P. 19. 20 Политического животного (древнегреч.). организации, партии, профсоюзы и профессиональные организации. Если у автономии как постулата демократической жизни еще остается какая-то сила, то ее теперь следует искать не в индивидах, а в группах. Индивид, не связанный ни с какой организацией, в сущности, лишен какой-либо автономной политической субъектности. Даже индивиды, действующие в рамках политических автономных групп, подвержены функциональным ограничениям, накладываемым логикой организации крупных систем. Результат таков: «мы требуем все более высоких уровней демократии в условиях, которые объективно все менее благоприятствует демократии»219. 3. Третий парадокс, приводящий к уничтожению другого фундаментального постулата демократии, — расширяющийся и углубляющийся разрыв между недостаточной компетентностью индивидов и все более сложными проблемами и потребностью в технических решениях, которые доступны только специалистам. Научно-технический прогресс, характерный для западных демократических стран, все сильнее приводит к тому, что главными действующими лицами в политической жизни становятся ученые, эксперты или профессиональные консультанты, особенно связанные с могущественными и престижными организациями. Тем временем «теоретический» субъект демократического общества, средний, рядовой гражданин, решения которого должны определяться не столько компетентностью, сколько личным опытом и личными предпочтениями, становится все более маргинальной фигурой. «Поэтому разве нет никакого противоречия в требовании большей и большей демократии в обществе, которое все более определяется технологией?» — вопрошает Боббио. Такое требование может быть удовлетворено только расширением способности участия в принятии решений для тех, кто не компетентен принимать решения220. 4. Вопрос об обучении гражданству, то есть об активном участии в политической жизни, волновал демократических мыслителей от Монтескье до Милля, де Токвиля и представителей американской политической науки, которые начиная с 1950-х годов придали этой концепции новый толчок в форме «политической культуры». Однако, несмотря на все это теоретизирование, демократические страны действительно пережили широкое распространение массового конформизма и политической апатии среди избирателей. Беспрепятственному усилению обоих этих явлений решительно способствовали развитие инструментов массовых коммуникаций и интенсивное использование коммерческой и политической пропаганды. Не только тоталитарные режимы испытали становление, наряду с «индустрией культуры», «индустрии политики», основанной на изощренных приемах организации консенсуса и манипуляции им221. 5. Демократии, несмотря на все устремления отцов- основателей (таких как члены Учредительного собрания Франции в 1791 году), никогда не удавалось освободиться от власти олигархии. Современные демократические режимы не только необходимым образом сопряжены с присутствием «демократических элит», как утверждают теоретики элитарной демократии. Кроме того, рядом с такими элитами возникли и укрепились в качестве ведущих субъектов демократической жизни группы, явно занятые «представительством» того, что по своей природе может быть только групповыми интересами. Никогда еще конституционная норма не подвергалась большему нарушению, чем при наложе нии вето на императивные мандаты, и никогда еще ни один принцип не подвергался большему неуважению, чем принцип «политической» (то есть общей) природы представительства (как нечто противоположное принципу «корпоративизма»). И, как замечает Боббио, разговоры о европейских демократических системах как о системе нового типа, проходящей, справедливо или нет, под названием «неокорпоративизма», отнюдь не случайны222. 6. Принцип демократии, отнюдь не сформировав весь спектр социальных отношений, утвердился исключительно в некоторых ограниченных сферах. Обретение всеобщего избирательного права вообще никак не отразилось на двух «огромных массивах наследственной и иерархической власти» — государственной бюрократии и крупном бизнесе. Что касается крупного бизнеса, то суверенитет граждан тотчас урезается наполовину из-за ограничений, накладываемых капиталистическим поведением бизнеса на возможность граждан давать согласие на решения, влияющие на экономическое развитие. Но даже такие обыденные институты, как семья, школы или больницы, управляются в соответствии с принципами, не являющимися, в сущности, демократическими223. 7. И последним, но самым важным из невыполненных обещаний «реальной демократии» является то, что она потерпела неудачу в деле ликвидации «невидимой власти». Теоретики либеральной демократии— от философов французского Просвещения до Канта — стремились сделать власть видимой, «осветить» ее, и эта цель была тождественна самой демократии, понимаемой в данном контексте как «осуществление государственной власти общественностью». Демократическая власть диаметрально противоположна неконтролируемой секретности aracana imperii. Демократическая власть публична, и из этого правила допускаются лишь немногие временные исключения. Но в западных демократиях уничтожение невидимой власти потребовало бы тотального штурма структур «второго государства» — второго в том смысле, что рука об руку с видимым государством идет государство невидимое, сосуществующее не только с тоталитарными, но и с демократическими режимами224. Эта невидимая сфера охватывает государственное управление экономикой и систему массовых коммуникаций. Ибо в обеих этих сферах политические партии действуют тайно (а в некоторых странах — даже нелегально) для финансирования своей деятельности и усиления своего влияния. Благодаря электронным технологиям держатели власти получили такие способности собирать информацию и манипулировать ею, что даже демократические институты начинают принимать структуру образцовой тюрьмы, придуманной Бентамом, Паноптикона, в котором надзиратели видят все, оставаясь при этом невидимыми, а общественность, за которой наблюдают надсмотрщики, состоит из граждан, лишенных всякого личного мировоззрения225. Едва ли можно отрицать ясность и интеллектуальную силу этого скорбного списка, образующего наи более исчерпывающий перечень заложенных в демократическую доктрину заблуждений и самообма- нов из всех, когда-либо составленных либерально-демократическими мыслителями. Он также представляет собой прозорливый анализ опасностей, грозящих будущему демократии в развитых индустриальных странах. С этой точки зрения политическая философия Боббио является чем-то гораздо большим, нежели просто сознательным и ясным развитием предложенных Шумпетером реалистических теорий политики. В сущности, политическая философия Боббио демонстрирует, как можно успешно развести политический реализм и консервативную традицию мысли. Впрочем, в работах Боббио реализм и прозорливость сопровождаются практическим увещеванием, призывом не требовать от «реальной демократии» слишком многого. Эту демократию следует принимать такой, какая она есть, как меньшее зло. Ее будущее, то есть ее стабильность, зависит именно от способности граждан принимать ее такой, какая она есть, и не гоняться за невероятными альтернативами, которые, как показал катастрофический пример марксизма, оказываются нежизнеспособными и несут в себе новые опасности. Если разрыв между реальностью демократии и ее идеалами слишком широк, то политики ответственны за это в гораздо меньшей степени, нежели теоретики. В действительности (за единственным, пожалуй, исключением, состоящим в сохранении невидимой власти226), оглядываясь в прошлое, можно сказать, что посулы демократии стоили не дороже бумаги, на которых они были написаны. Отстоять их невозможно, а потому и «не нужно». С самого начала эти обещания, как предупреждает нас Боббио, были иллюзиями или совершенно необоснованными надеждами. Строго говоря, эти явления нельзя даже назвать вырождением демократии: лучше рассматривать их в категориях естественных следствий адаптации абстрактных принципов к реальности или контаминации теории, которая неизбежно происходит, когда теории приходится подчиняться практическим требованиям227. «Проект политической демократии, — утвержда-ет Боббио, снова полностью солидаризируясь с Шумпетером,— разрабатывался для общества, которое было намного менее сложным, чем современное об-щест- во»228. Демократический проект так и не был полностью реализован вследствие появления «непредвиденных препятствий». Появления этих препятствий никто не мог предвидеть потому, что возникли они в результате трансформаций, делавших индустриальное общество гораздо более сложным, чем прежде. Представители классической демократической мысли никогда не предсказывали (да и не могли предсказать), что технологическое развитие почти неизбежно приведет к господству технических специалистов. А это прямо противоречит основополагающему принципу демократии, который теоретически предполагает, что «все в состоянии принимать решения по любым вопросам»229. Крайняя техническая сложность политических проблем современности не может снова и снова не приводить к изъятию arcana imperii из компетенции общественности, состоящей из граждан, которые не располагают достаточной научной или технической информацией для понимания решаемых проблем. То же самое, продолжает Боббио, можно сказать о безудержном росте государственной бюрократии в «социальном государстве». Как хорошо понял Вебер, этот рост — ответ на технические и «рациональные» запросы, которые, нравится нам это или нет, естественным образом сопутствуют «демократизации» современного общества. Что касается «неуправляемости» современных демократий, вызванной неспособностью демократических институтов «удовлетворить спрос», то взгляды Боббио в данной сфере, кажется, сильнее всего приближаются к взглядам таких авторов, как Роуз, Хантингтон и Крозье, которые считают кризис демократии следствием эксцессов демократии, ее чрезмерности230. Как и следует ожидать, демократические правительства (учитывая неизбежную медлительность применяемых ими процедур) не способны реагировать на давление требований, исходящих от свободного и раскрепощенного общества. Эти требования появляются с такой стремительностью и в таком количестве, что ни одна политическая система, какой бы эффективной она ни была, никогда не сможет адекватно удовлетворить их231. Несмотря на все невыполненные обещания, парадоксы и искаженные следствия, вызванные этими невыполненными обещаниями, Боббио по-прежнему считает, что политические системы Запада заслуживают названия, на которые они претендуют. Политические системы Запада по-прежнему узнаваемо «демократичны» и как таковые предпочтительнее всех прочих режимов, как нынешних, так и прошлых. Как утверждает Боббио, прогрессирующее распространение демократии на протяжении последних 40 лет в Европе и остальном мире не было случайным явлением232. Одно существенное раз личие между демократическими и недемократическими режимами остается неизменным: демократические режимы гарантируют основные свободы. Сохранению этих гарантий способствует существование конкурирующих партий, которые периодически преподносят себя на суд избирателей в условиях всеобщего избирательного права233. Отсюда очевидно, что при всей остроте анализа и нравственной энергичности критики политическая философия Боббио все же остается в пределах того, что я называю «неоклассической парадигмой плюралистической демократии»234. Для Боббио, как и для Шумпетера, «реальная демократия» демократична потому, что она является элитарным режимом, который в то же время остается плюралистическим и либеральным. Несмотря на демонстрацию системного несоответствия теоретических принципов и реальности демократии и несмотря на то что ответственность за это несовпадение возлагается скорее на теорию, чем на практику, Боббио все же не удается решить проблему пересмотра или реконструкции демократической теории. И, кажется, он даже не видит необходимости в такой ревизии. Впрочем, как я попробую показать на последующих страницах, на практике даже основные категории «политического рынка», на которые, по-видимому, по лагается Боббио, такие как плюрализм, межпартийная конкуренция, суверенитет «политических потребителей» при выборе из нескольких конкурирующих элит235, в современных сложных и дифференцированных обществах становятся неэффективными. Или же эти категории действуют в рамках функциональных логик, весьма отдаленных от изначальной. В альтернативе между защитой личных свобод и эффективным управлением, предложенной Шумпетером и молчаливо принятой Боббио, также имеются серьезные проблемы. Эта альтернатива предлагает считать, что демократический режим предпочтительнее других режимов, потому что он может гарантировать разумный уровень «свободы для всех», несмотря на свою неспособность удовлетворять требования, медлительность процедур принятия решений и внутренне присущую его плюралистичной и конкурентной структуре пустую трату ресурсов. Боббио, как и Шумпетер, по-видимому, недооценивает связь, существующую между защитой свобод и эффективностью «защиты», которой должен обладать даже демократический режим для того, чтобы своевременно реагировать на давление, порождаемое требованиями сложного и дифференцированного об-ще- ства, вовлеченного в процесс головокружительно стремительной трансформации со всеми сопровождающими такую трансформацию «эволюционными рисками». Здесь позиции Боббио, точно так же как и позиции теоретиков демократического плюрализма, сегодня угрожает опасность показаться теоретически и политически слабой. По моему мнению, ее главный недостаток заключается не столько в адекватном понимании присущих ей проблем — говоря словами самого Боббио, «непредвиденных препятствий» социальной сложности, с которыми сталкиваются ныне институты демократии в результате информационной и технологической революции. Эти проблемы и вызовы прежде всего очевидны — ив гораздо большей степени, чем в предсказаниях Боббио, — в крайней невероятности того, что информационное общество гарантирует сохранение процедурных механизмов демократии и верховенства закона. Вместо этого такие механизмы, по-видимому, подвергаются все большей опасности вытеснения более эффективными формами осуществления власти, которые становятся привлекательными благодаря своей способности «управлять сложностью» с меньшими затратами денег, времени и внимания. Есть еще один фактор, который, кажется, не оказал существенного воздействия на Боббио, — ощутимая потеря направления эволюции и развития, которые, несмотря на «обращение» восточноевропейских режимов, проявились в последнее время в демократической модели. На протяжении последних по меньшей мере 200 лет, с момента революционного утверждения прав человека и индивида до состоявшегося несколько позднее обретения всеобщего избирательного права и, наконец, до установления конституционной защиты социальных прав, в развитии демократических институтов сохранялась устойчивая последовательность. Эта историческая кривая, которая, по мнению европейских прогрессистов, должна была привести к постепенному утверждению социализма, то есть социального равенства, всеобщего участия в политической жизни и отмирания государства, теперь неожиданно застряла в эволюционном «узком месте», что проявилось в современном кризисе государства всеобщего благосостояния и в скатывании к авторитарной, технократической и неолиберальной демократии. Можно также добавить совершенно отдельное соображение. Теория «невыполненных обещаний» рискует вызвать жестокое разочарование (и стать до некоторой степени еще одним нарушенным обещанием), если окажется, что ее единственная цель состоит в прощении демократическим режимам всех их несоответствий абстрактным принципам теории или в очевидном призыве к терпению. Ибо, по мнению Боббио, граждане демократических стран должны сознательно примириться с утратой народного суверенитета, упадком индивидуальной политической субъективности, монополией технических специалистов и бюрократов, гегемонией культурной и политической индустрий и всемогуществом крупного бизнеса точно так же, как L* U они примирились с «естественной адаптацией» теории к практике. По-видимому, граждане даже должны питать гораздо меньше иллюзий относительно возможности избежать наступления информационного Пан- оптикона, в который молчаливо превращается постиндустриальная демократия236. Но в то же самое время гражданам следует продолжать верить в идеалы и ценности, лежащие в основе демократических процедур и в прошлом породившие эти процедуры. То есть граждане должны продолжать верить в терпимость, ненасилие, свободное обсуждение идей, товарищество и братство237. Очевидно, что Боббио вряд ли ошибается, когда обнаруживает, что многие классические посылки демократии нереалистичны, и называет общим источником непредвиденных препятствий, мешающих реализации этих посылок, возрастание социальной сложности. Я буду последним, кто станет с этим спорить. Примечательно, однако, то, что, проводя различие между реально существующей демократией и недемократическими режимами, Боббио пытается оправдать реальную демократию на основании ее «минимального содержания» — гарантии основных свобод. Но как можно быть уверенным в том, что «минимальное содержание» демократии будет в каком-то смысле проч но гарантировано, если согласиться со всем, о чем говорит Боббио? Какой смысл рассуждать о защите прав свободы и в то же самое время признавать, что «отношения между управляющими и управляемыми меняются на противоположные, поскольку средства массовой коммуникации беззастенчиво используют для того, чтобы избранные правили избирателями»?238 В каком смысле мы можем и дальше называть «демократическим» режим, основанный на «инверсии» демократических отношений между гражданами-из-би- рателями и властными институтами? Можно ли на-зы- вать демократическим режим, в котором автономия граждан принесена в жертву рудиментарной идее свободы, определяемой как отсутствие физического при- • нуждения, и в котором есть множество источников мультимедийного убеждения? Сохраняет ли такое понимание свободы (и связанное с ним понятие «прав свободы») какое-то значение в контексте «информационного общества», в котором манипулятивное давление все более сосредотачивается на желаниях индивидов, а не на их внешнем поведении? Возможно, и Боббио, и Шумпетеру можно предложить один ответ. Если «реальная демократия» непременно такова, какой он ее считает, тогда возникает отчетливая угроза того, что у такой демократии нет будущего. Ибо «минимальное содержание», которым обладает «реальная демократия», столь незначительно и хрупко, что его все менее и менее можно рассматривать как «общее благо», которое надо сохранять перед лицом деспотических проявлений, имеющих место в демократических режимах. Таким образом, одна из глубочайших причин распространения в западных демократиях апатии заключается, возможно, именно в этом — в убеждении (неважно ошибочном или обоснованном), что ни одно из «невыполненных обещаний» демократии никогда не могло быть исполне но» без всяких исключений. Как я докажу на последних страницах настоящей книги, в предложении реконструировать демократическую теорию необходимо проводить и соблюдать четкое различие между посулами демократии, на исполнение которых нет шансов, и обещаниями, которые следует исполнять и которые должны быть соблюдены ныне, даже в рамках строго реалистической концепции демократии.
<< | >>
Источник: Дзоло, Д. Демократия и сложность: реалистический подход. 2010

Еще по теме Невыполненные обещания и непредвиденные препятствия:

  1. Глава III Несостоявшийся геополитический проект века Восточные грезы Наполеона и Россия
  2. § 3. Ответственность
  3. Невыполненные обещания и непредвиденные препятствия
  4. Результаты: внутреннее благосостояние
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социальная политика - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -