<<
>>

6. Либерально-демократические предпосылки современной политики

Негативность логики дифференциации двух миров, присутствующая в политических теориях Канта, Маркса, Вебера, Лукача, Хабермаса и многих других, для постмарксистов заключается в стремлении к преодолению противоречий.
Другими словами, постмарксизм не принимает дискурс, сворачивающий политику. В сущности, рациональность, с помощью которой доказывается окончание истории политики, весьма однобока. Если политика строится на мнениях, которые могут быть авторитетными, но при этом не перестают быть изменчивыми, а потому различающимися и конфликтными, то проблема нормативности — это не просто рациональное обоснование в форме делиберативного обмена разумными аргументами, а это согласие с самой жизнью. С одной стороны, как отметит, например, Штраус в своем введении к политической философии, мнение от знания отличается только волей, знание невозможно без воли к установлению авторитетности мнения223. С другой стороны, как заметил в свое время Лефор, — уроки, которые пытаются извлечь из тоталитаризма, часто наивны настолько, что критика обращается на политику как таковую224. Главный упрек тираниям обращен не к рациональности, а к тому, что тирания — это форма общественного бытия, которой надо противопоставить не аргумент, а другую форму человеческого общежития. Если использовать термин того же Лефора, то речь ведется об «образе жизни» или «идеи жизни». Постмарксисты вполне разделяют эту точку зрения. Муфф, например, апеллируя к критике «рациональной политики» Оукшотом и Витгенштейном, замечает, что «для согласия мнений необходимо сначала иметь согласие форм жизни»225. Мало договориться о том, что есть система демократической легитимации, необходимо еще договориться о том, почему именно идея демократии должна работать в системе политической нормативности. Проблема еще более усложняется, если видеть в демократии онтологическую сущность. В устойчивом общественном представлении понятие демократии заключается в так называемом правлении народа.
Однако, с точки зрения онтологизации этого явления, данное часто используемое дискурсивное определение не имеет смысла. Во-первых, демократия нового времени появилась как инструмент негативного определения общественного устройства. Грубо говоря, с помощью требования демократии абсолютистская монархия конвертировалась в правовое состояние конституционной монархии. Монарх получал права, коих он не имел ранее, поскольку правил абсолютно (суверенно), права такие же рационализированные, какие к тому времени постепенно сложились в гражданских, т.е. частных отношениях. Освобождаться можно только освобождаясь вместе с другими — один из тезисов Просвещения. Достаточно вспомнить многократно воспроизводившийся пример Канта о пастухе и стаде, где свободу пастух мог получить только в отношении с другими пастухами, но не от стада, хотя и зависел от него более, чем от других пастухов. Демократия, по сути, вырастает из общества, а не из политики. Она — общественная форма выражения гражданского оборота или свободной коммуникации, как нормативной, так и по поводу частного интереса. Данный тезис подтверждается еще и тем обстоятельством, что термин «демократия», извлеченный из античного мировоззрения, был впоследствии политизирован не на этимологических основаниях, а как инструмент политической борьбы. Таким образом, произошла аберрация исходного значения понятия, которое в приближении к нашей терминологии стало означать правление свободных собственников, представителей родов, отцов семейств. Термин «демос» в любом случае не подразумевал народ, в смысле всего населения полиса. Однако в политической риторике закрепилось именно значение демократии как правления всего народа с акцентом на тех, кто ранее был «ничем», хотя для выражения этого смысла в античности имелся иной термин — «охлократия» — правление черни. Вектор просвещенческой стратегии «демократии» был направлен от разумного общества на монарха, и если интерпретировать данный вектор в политикоправовой логике, то общество требовало от монарха стать гарантом общественного устройства, в котором правят законы разума, а не «пастушьего произвола», по Канту.
Однако политика как бы расстается с этой онтологической идеей демократии в тот момент, когда права человека становятся якобинскими правами трудящегося (санкюлота). Во-вторых, в политико-этическом смысле наделение всех правами означает сознательное принятие политической ответственности, именно это становится краеугольным элементом любых теорий «общественного договора» от Гоббса, Локка и Руссо до самых новых: «теории справедливости» Ролза и «делиберативной демократии» Хабермаса. То, что конституционные монархические режимы, пользуясь языком Маркса, «стали править по-старому», отказавшись от политического обязательства, могло означать только одно, что «старый режим преступен» и подлежит, перефразируя Фуко, «публичному исправлению» — революции. При всей полемичности данного утверждения важным для нас является не обоснование данного политико-исторического феномена, а то, что демократия к этому процессу не имела никакого отношения. Общественный формат монархий сменился не демократией, а республикой, т.е. правлением тех, кто правит в интересах «общего дела». Собственно, единственное, что изменилось в политической онтологии при переходе от конституционной монархии к республике, — это источник рекрутирования легитимного субъекта власти. Частично расширилось пространство политического гражданства, что и потребовало трансформировать институты власти «на основании разума». Заметим, что речь шла о трансформации институтов, а не создании новых, поскольку практически все монархические режимы к моменту смены строя на республиканский уже имели довольно большой опыт парламентского, судебного и исполнительного делопроизводства. Демократия была не единственным инструментом политики, который потерял (по причине собственной победы) в период великих буржуазных революций свою нормативную сущность. Онтологии лишились практически все «старые» идеологии, и прежде всего, либерализм, который был самостоятельным политическим явлением только в условиях нормативного во- прошания монархии. Поэтому для того, чтобы восполнить пустоты в отсутствие субъекта демократии и исчезновения обоснований целей либерализма, демократия и либерализм объединились под знаменем либерально-демократической политики.
В отличие от подлинной демократической критики и действительного либерализма просвещения, этой политике предстояло политически бороться как за гегемонию над политической культурой субъектов (агентов, электората), так и за собственную версию системы общественных ценностей. Схожая ситуация произошла и с консерватизмом, с одной только оговоркой: консерватизм при всей самостоятельности данной идеологической стратегии все же подчинен своей сущности. А это требовало от консерватизма, скажем условно, во всех партиях «играть черными фигурами», т.е. отвечать на вызовы, но не создавать их. Поэтому политическую работу с понятиями демократии консерватизму навязали либерально-демократические эксперименты. Однако в любом случае парламентская демократическая игра либералов и консерваторов могла продолжаться довольно длительное время, поскольку не была, как сказал бы Шмитт, «опасной борьбой». Лишенные своих онтологий, либеральные и консервативные демократические политики боролись фактически только «на словах». Собственно, тогда же появились первые сис темы легитимности, и рождены они были как раз в среде консерваторов (французские легитимисты), что только подтверждает оговорку, сделанную выше. Спустя некоторое время все это «идеологическое великолепие» столкнулось с новой силой, имевшей недвусмысленную политическую онтологию, — социалистами. Тогда же политизированная (либерализмом и консерватизмом) демократия получила первый действительно чрезвычайный вызов, который заставил вновь обратиться к поиску реальной общественной силы, которая могла бы взять на себя политическое обязательство строить демократию на основе либеральных или опосредованных консерватизмом нормативных принципах. Такой искомой силой стал несколько запоздавший с политическим самоопределением, но тоже, если верить Марксу, революционный класс — буржуазия. В перспективе «государства всеобщего благоденствия» субъектом политической демократии станет так называемый «средний класс». По сути, это будут все те же буржуа и бюргеры, к которым, с одной стороны, присоединится почти вся сфера государственных услуг — чиновничество низшего и среднего звена, а с другой — ангажированная социальными гарантиями часть трудовой группы.
Только к середине девятнадцатого века демократия превратилась в действительную цель политической борьбы. Но и здесь требуется оговорка: процесс взаимопроникновения демократии и либерализма проходил в то же время, что и становление социалистических политик (от анархистской до коммунистической). И значит «свободно парящая» идея демократии, в лексике Токвиля, была привлекательна и для социалистов, поскольку к тому времени социалисты тоже успели потерпеть ряд поражений, как в событиях Парижской коммуны, так и в неудачах первого Интернационала. Прямым выражением данных обстоятельств явилось конструирование различных версий идеологии социал-демократии. Таким образом, три великие идеологии: либерализм, консерватизм и социализм вышли из девятнадцатого века политическими стратегиями только благодаря «обороту» идеи демократии. Но при этом не следует забывать о том, что демократия как историческая форма вопрошания легитимности общественного правления со стороны «общества свободных собственников» была таковой до начала девятнадцатого века, а к середине того же века стала фикцией, лишенной подлинной онтологичности. Или, используя лексику Маркса, можно сказать, что идея демократии превратилась в политический капитал, на оборот которого претендовали и претендуют три политических конкурента. И последнее. Исторически достоверная демократия Нового времени вписана в дискурс, состоящий только из субъектов, онтологически обладающих демократической волей. Это не обязательно просвещенные аристократы, городские цеховые мастера или литераторы. Вообще невозможно социологически точно классифицировать социальный облик агентов демократии. Было бы совершенно иррелевантным использовать методы социологии в этой сугубо политико-философской и отчасти правовой проблеме226. Из всех «объективностей» демократии адекватно можно говорить только о перспективе демократического волеизъявления. Как и всякая перспектива, демократическая перспектива размыкает горизонт ожиданий, но с точки зрения постмарксизма ключом к размыканию пределов демократии оказывается политическая борьба за гегемонию в плане широкой демократической культуры.
Поэтому, хотя демократия и была сначала историческим инструментом в борьбе двух воль — абсолюти- стекой и правовой (монархической или республиканской), мы сейчас не можем выделить соответствующие антагонистические воли. В то же время допустить отсутствие воли в современной политике невозможно, даже с точки зрения «демократического метода» Шумпетера. Следовательно, прежние большие политики, которые были борьбой враждебных друг другу сил и требовали строительства человеческого общежития исключительно по идеологическим чертежам, более не являются исторически адекватными. Хорошо это или нет, но главным форматом современной политики становится внутренняя политика в полном смысле этого слова, не в качестве противопоставления внешней (международной) политики, а как политика внутри жесткого общественного каркаса либеральной демократии. Таким образом, современная политика оказывается тотально либерально-демократической. Как предсказывал один из самых проницательных критиков тотальной политики Шмитт, такая внутренняя политика и будет обозначаться как (дискурсивный) плюриверсум227. Принимая тезис Шмитта о важности внутренней политики, тем не менее необходимо отклонить один из его аргументов — о псевдоморфозе либерализма. Краткий абрис концепции демократии, представленный выше, позволяет сделать вывод, что именно трансформации либерализма привели современную политику к ее нынешнему состоянию. Во-первых, либерализм появился значительно раньше всех современных идеологий; во-вторых, его вечный оппонент — консерватизм не предлагал и не собирался предлагать политическую конструкцию, поглощающую либеральную экспансию; в-третьих, попытка социализма построить мир без либерализма не удалась: он только лишился источника разумной оппозиционной критики, столь необходимой для поддержа ния собственной витальной силы в политической борьбе. Таким образом, пройдя через массу вызовов, именно либерализм смог предложить демократии наиболее эффективный нормативный формат, где онтологическая гомогенность с лихвой компенсировалась политическим плюрализмом. Форма демократии, которую мы сейчас имеем, задана вполне легитимно, но легитимность эта сродни движению спутника по орбите, который так воодушевил Арендт228. Спутник, двигаясь по орбите, находится в состоянии постоянного падения, и только с помощью собственного усилия преодолевает земное притяжение и создает равнодействие для того, чтобы просто остаться на орбите. Пользуясь этой метафорой, заметим, стремление к однородности онтологии, по большому счету, — это стремление к отсутствию всякой онтологии. Только пустота, как мы знаем еще от Демокрита, может быть однородна, поэтому только лишь активность может гарантировать политическое существование. Другими словами, идея нормативности в современной политике постоянно находится в кризисе, однако продолжение демократического проекта позволяет всякий раз обнаруживать нормативные сущности политики. Полагаем, что именно это значение должен был возыметь «опыт ничто» Сартра, наделившего экзистен- циальность силой для продолжения политики. Собственно говоря, можно представить целый корпус примеров, когда мыслителями воспроизводилось политическое требование мужества. И для Арендт экзистенциальное мужество было кардинальной политической добродетелью, и шмиттианское условие политики — это мужество человека принять современное положение дел таким, каково оно есть229. Таким требованием и Кант обосновывал волю к разумному правовому государству. Согласно Канту, лозунгом этой эпохи просвещения было выражение: Sapere aude! — что означало «имей мужество пользоваться своим собственным рассудком!»230 Отказ от борьбы есть синоним политической смерти, поскольку только борьба может поддерживать нынешнюю практически «отсутствующую» онтологию. В подтверждение данной мысли позволим себе привести объемную цитату Шмитта, которая, на наш взгляд, весьма рельефно демонстрирует суть экзистенциального поддержания политической онтологии. «...Мы знаем, —пишет он, — что сегодня самая страшная война ведется только во имя мира, а самое бесчеловечное совершается лишь во имя человечности. ...Мы постигаем плюрализм духовной жизни и знаем, что центральная область духовного пребывания не может быть областью нейтральной... Жизнь, которой больше не противостоит ничего, кроме смерти, уже не есть жизнь... Кто не знает больше иного врага, кроме смерти... тот ближе к смерти, чем к жизни... Разделение на группы, которое предполагает на своей стороне лишь дух и жизнь, а на другой — лишь смерть и механику, есть не что иное, как отказ от борьбы, и имеет ценность лишь романтической жалобы. Ибо жизнь борется не со смертью, а дух — не с бездуховностью. Дух борется против духа, жизнь против жизни, а из силы цельного знания возникает порядок человеческих вещей»231.
<< | >>
Источник: Ерохов И.А.. Современные политические теории: кризис нормативности. 2008

Еще по теме 6. Либерально-демократические предпосылки современной политики:

  1. Свобода и справедливость в либеральной общественной мысли XX в.
  2. Предпосылки и начало английской буржуазной революции.
  3. § 1 ПОЛИТИКА КАК ОБЪЕКТ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО АНАЛИЗА
  4. С.В. Куликов Наука — служанка политики? или О чём не написал Макс Вебер
  5. 6. Либерально-демократические предпосылки современной политики
  6. Предпосылки буржуазных реформ
  7. § 3. Партийная система России: история и современность
  8. § 4. Становление и развитие современной теории международных отношений
  9. § 1. Особенности современного этапа глобализации
  10. 19.2.2.1. Либеральные идеологии
  11. 2. СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ И ЛИБЕРАЛЬНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ АЛЬТЕРНАТИВЫ БОЛЬШЕВИСТСКОМУ НЭПУ
  12. ГЛАВА XII. РЕГИОНАЛЬНЫЙ ПАРТОГЕНЕЗ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ.
  13. § 1.4. Конституционно-правовая модель экономической политики
  14. §2. Нормативно-ценностные предпосылки функционирования политической системы
  15. § 2 Полемика о социальном государстве в современной науке.
  16. § 1. Культурно-исторические предпосылки концепции социального государства в Швеции.
  17. Глава III. Современный этап эволюции праворадикальных партий и движений в Великобритании
  18. Предпосылки становления теории общественного договора.
  19. 2.1. Объединение Италии и основные теоретические концепции единого итальянского государства. Формирование унитарного политико­территориального устройства в Италии
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социальная политика - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -