<<
>>

1. Кризис труда и разрушение защитных опор капитализма

Ключевым элементом капиталистической прагматики всегда являлась исторически беспрецедентная функциональность капиталистической системы. Практика обусловливает не только функции, но и определяет содержание функциональных сторон деятельности.
Шумпетер говорит, что капитализм «по существу является эволюционным процессом», и потому неизбежным следствием эволюции функциональности станет трансформация практических сторон занятости предпринимателей. Однако если для других общественно-политических форм изменения в трудовой системе носили второстепенный характер, то для капитализма функциональные сдвиги в системе труда губительны. Капитализм движется к гибели, значит, по логике Шумпетера, лучший вариант капиталистической функциональности — это ее первичный модус. Именно в этом режиме капитализм практически мгновенно (в силу краткосрочности частных интересов) победил (изменил) прежние формы. Таким образом, если придерживаться достоверности суждений, всякое изменение трудовой специфики вредит конкурентоспособности общей трудовой системы. Отсюда, эволюционный характер капитализма — это внутреннее противоречие конструкции, когда даже плавные, эволюционные изменения в капитализме приводят к разрушительным последствиям. Шумпетер определяет несколько главных точек приложения разрушительной изменчивости капитализма. Первая — это «дух предпринимательства». Шумпетер полагает, что данный феномен в перспективе стремится к истощению. Другими словами, характер изменений в предпринимательской деятельности указывает на то, что когда-нибудь «предпринимателям будет нечем заняться»41. В таком же положении, поясняет Шумпетер, оказываются «генералы в обществе, которое совершенно уверено, что мир утвердил" ся раз и навсегда». Прибыль, стремящаяся к нулю, а конкуренция к монополии означает для предпринимателя то же, что для маршалов кантианская перспектива «вечного мира».
Т.е. фигура предпринимателя, как главная единица всеобщего труда, рано или поздно лишится своего практического смысла, обесценится в рамках собственной системы. Иными словами, теория агрегатов вскрывает парадокс развития капитализма, который в соответствии с присущей ему логикой оказывается рациональным путем в иррациональность или даже безумие, если перефразировать Фуко. Здесь необходимо сделать теоретическое отступление. Дело в том, что о подобном движении в иррациональность, только в более привычных для политической теории терминах, говорил в свое время Мангейм. В одной из исследованных им форм политической идеологии, в «превращенном сознании» либеральнодемократической буржуазии, Мангейм зафиксировал парадокс: «Буржуазия, вступившая на историческую арену как представительница крайнего интеллектуализма» (под интеллектуализмом понималась мыслительная конверсия воли, интереса, эмоциональности и т.п. в проблемы разума), рационально производит сферу иррациональных феноменов, которую Мангейм обозначает как «буржуазную политику»42. Рациональность общественного сознания буржуазии ведет к практическому самоотрицанию разума. Мангейм добавляет, что современному капиталистическому мышлению присуще «неприятие эмоционально окрашенного, оценивающего мышления», обретая «свободную от иррациональных элементов сферу», оно тем самым стремится «сохранить хотя бы остаток чистой теории». Однако для того чтобы данная идеология была политически ответственной, необходимо иметь некий способ преодоления иррациональностей политики. Этому призваны служить демократические институты, в которых дискуссионно решаются проблемы, чья иррациональная (на взгляд либеральной идеологии) природа не позволяет решить их в логике частного рационального интереса. К таковым, например, относятся постановка всеобщих целей или установление принципа общественного блага. О «правильных» формах мы поговорим несколько позже, в рамках рассмотрения конструкции шумпете- рианского «демократического метода». Что же касается «остатков чистой теории», то тут требуется прояснение именно в рамках разговора об «увядание духа предпринимательства».
Мангейм считает, что было бы ошибкой не принимать во внимание тот факт, что связь иррационального с рациональным может быть очень прочной и даже лежать в основании категориальной структуры политического мировоззрения. Более того, в ряде областей требование подобного различения невозможно по факту, поскольку «за каждой «теорией» стоят коллективные силы, воля, власть и социально образованные интересы, вследствие чего даже парламентская дискуссия не носит теоретического характера, а является вполне реальной дискуссией ». Наиболее замечательным моментом данного рассуждения Мангейма является, по нашему мнению, вывод, который он делает: «Выявление специфических черт этого феномена и стало в дальнейшем задачей выспевшего позже врага буржуазии — социализма»43. Иначе говоря, два далеких друг от друга теоретика разными путями приходят к одному и тому же выводу относительно социалистической перспективы. Возвращаясь к шумпетерианской критике, можно сказать, что в «беспроцентном мире» уделом предпринимателя «автоматически становится социализм». Если вспомнить то, что и Мангейм считал главным теоретическим «открытием марксизма» доказательство невозможности «чистой теории»в политике, то становится более понятной и логика Шумпетера, который с иной политэкономической стороны объясняет безусловность перехода современного капитализма в социализм. Чтобы пояснить губительность для капитализма изменений условий труда, Шумпетер предлагает представить весьма правдоподобную для политики ситуацию, в которой трансгрессия как прогресс или регресс становится невозможной и «возникнет более или менее стационарное состояние». В этой «стабильности» предпринимателю остается переквалифицироваться в управленца, механизировав до предела свои функции. Весь инновационный потенциал рискующего в стиле «созидательного разрушения» авантюриста конвертируется в рутину «планового» управленца. Произойдет технологизация инноваций, а это, по мысли Шумпетера, окажет на общество влияние не менее катастрофическое, чем коллапс экономики.
Как полагает Шумпетер, базовой функцией образцового предпринимателя являлось постоянное революционизирование производства. Этот фактор имел самостоятельное смысловое значение для экономики, поскольку «все новое лежит за пределами рутинных, понятных всем задач». Новому всегда приходилось преодолевать сопротивление социальной среды, однако сейчас «новаторство само превращается в рути- ну», а изменения становятся делом агентств, состоящих из специалистов, чья задача организовать выпуск продукта самым предсказуемым образом. Так, по мысли Шумпетера, «на смену личности приходят бюро и комиссии». Если добавить к этому предостережение Адама Смита насчет отсутствия равновесных состояний в экономике (есть только условия равновесия), то становится очевидным, что последует за тем, когда «человеческая энергия отвернется от бизнеса». Ответ Шумпетера прост: «иные, неэкономические дали станут увлекать умы и давать простор для приключений»44. Вторая из опорных основ капитализма, разрушение которой ведет капитализм к краху, — это феодальные институты45. Шумпетер размышляет о значении феодальной культуры для капитализма в историософской манере. Капитализм как общественная форма, по Шумпетеру, не имеет априорных внешних границ, последние устанавливаются, скорее, нащупываются в процессе развития и изменений: такова, например, граница с будущим. Из-за того, что развитие ведет капитализм к самоотрицанию, приходящий на смену социализм не сможет воспользоваться буржуазной институциональной структурой, поскольку подлинные конкурентные формы к тому времени полностью распадутся и будут усвоены позднекапиталистическими образованиями. Что же касается границы с прошлым, то здесь дело обстоит несколько иначе. Первичные формы капитализма развивались на базе существовавших в то время мощных институциональных каркасов феодальных сообществ (ремесленнические цеха, деревни, поместья и т.п.). Ремесленничество превратилось в предпринимательство. Произошли экономические революции, появилось промышленное производство. Было устранено корневое феодальное отношение господин-крестьянин, проведена демократизация законодательных доктрин, отменены привилегии дворян.
Капитализм, безусловно, осуществил значительные преобразования и политические революции, но, как скажет об этом Шумпетер, «капитализм просто руководил адаптивными преобразованиями». Более того, Шумпетер радикализирует смысл данных изменений и смотрит на этот процесс с позиций сегодняшнего дня. «Невольно возникает вопрос, пошла ли такая полная эмансипация на пользу буржуазии и ее миру»? Окончательная декомпозиция феодализма лишила капитализм важнейших опорных смыслов. При феодализме появилась идея того, что сейчас можно называть тотализацией структурных различий в общежитии. Как скажет Шумпетер: «королевская власть никогда не была поистине абсолютной, но государственная власть стала всеобъемлющей». Поэтому до тех пор, пока политическая власть оставалась в руках создавшей ее архаической элиты, функциональная сторона политики не вызывала никаких осложнений, что и позволяло предпринимателям заниматься организацией и управлением трудовых армий. Всеобщая политическая власть была для представителя «благородного класса» эквивалентом средневековой доблести46. Как ясно следует из текстов Шумпетера, буржуа видел доблесть в иных материях, поэтому обе формы какое-то время сосуществовали вместе, причем переплетение «феодализма и капитализма» представляется Шумпетеру чем-то большим, чем переходное состояние: «Это был активный симби оз двух социальных слоев, один из которых, несомненно, поддерживал другого экономически, но в свою очередь пользовался политической поддержкой другого»47. Шумпетер говорит о том, с какой «великолепной легкостью и изяществом» лорды и рыцари превратились в судей, администраторов, дипломатов, политиков и офицеров. Чего, конечно, нельзя было сказать о промышленниках или торговцах, поскольку «фондовая биржа — слабая замена Священному Граалю». Социальный анализ системы «девственного капитализма» показал Шумпетеру, что «защитная броня» конкурентного капитализма была выполнена целиком из «небуржуазного материала». Под этой броней капитализм чувствовал себя настолько хорошо, что даже позволял себе «нападать на свой защитный панцирь».
Ответ на вопрос о динамике изменений капитализма еще более радикален, чем вопрос. Шумпетер ставит под сомнение самостоятельность капиталистической формы, поскольку с той же долей доказательности можно утверждать, что капитализм в своей адекватной форме целиком принадлежал предшествующей феодальной системе. Разрушив докапиталистический каркас, поздний капитализм тем самым «сломал не только преграды, мешавшие его прогрессу, но и те опоры, на которых он сам держался»48. Третьей опорой капитализма, которая неумолимо приходит в упадок, является собственность. По Шумпетеру, фигура собственника постепенно становится чем-то эфемерным. А вместе с ней разрушается интерес к собственности, сформировавший атрибуты общественных институтов капитализма. На примере своеобразной «социологии акционеров» Шумпетер показывает три, ставшие типичными, социальные группы: крупные и мелкие держатели акций и управляющие различных уровней. Последние практически никогда не понимают интересы акционеров как свои собственные, являясь наемными менеджерами. В лучшем случае управленцы связывают себя с интересами предприятия, в котором они работают. Крупные акционеры, опасаясь стать банкротами, вынуждены вести себя сообразно с выгодой, которую они могут получить от акций. Практически подобным образом ведут себя и мелкие держатели с тем различием, что незначительность количества акций может даже вызвать у них стойкую неприязнь к предприятию или корпорации. Другими словами, закрепленный на всеобщем уровне институт собственности оказывается, по сути, без субъекта — собственника, т.е. без хозяина в самом обычном смысле, который трудится в режиме «собственность ради собственности», что совершенно тождественно модусу: жизнь ради жизни. Схожую логику использует Шумпетер, демонстрируя «увядание свободы контрактов», которые своей произвольной формой могли удовлетворять истинным интересам «частной» экономической деятельности. Как скажет об этом Шумпетер: «капиталистический процесс, подменяя стены и оборудование завода простой пачкой акций, выхолащивает саму идею собственности»49. Дематериализация или, если использовать современный термин, виртуализация собственности приведет к тому, что «со временем не останется никого, кого бы реально заботила ее судьба». Несколько слов необходимо сказать об опорном смысле, который вкладывала теория агрегатов в так называемую экстенсивную (раннебуржуазную) семью. Распад структуры больших семей Шумпетер также относит к «внутренним причинам» капиталистического разложения. Капитализм, давая толчок развитию индивидуализации, на самом деле произвел «атомистические семьи». И проблема здесь не в демографии, а в том, что малые семьи означают малую мо тивацию труда. Снижение «сберегательных» ожиданий рушит общую эффективность общественной системы. «Как только дети исчезают с морального горизонта бизнесмена», в семью входит «экономический человек», это окончательно губит «капиталистическую этику, которая заставляла работать на будущее независимо от того, кому придется собирать урожай»50. Еще Гегель отмечал, что семьи брали на себя риски и гарантировали «отцу семейства» признание его представительства на рынке. Современные же семьи, констатирует Шумпетер, перестают аккумулировать риски предпринимателей, а нормативный импульс атомистической и даже нуклеарной семьи (я и моя собственность) полностью совпадает с частным интересом трудящегося индивида. Последняя из ключевых опор капитализма — это интеллектуальная легитимация. Шумпетер указывает на по меньшей мере имманентную критичность интеллигенции к капиталистическому строю, а как максимум — на открытую враждебность к нему. В самом общем смысле Шумпетер полагает, что интеллектуальность, образованность, просвещенность контрнаправлены культуре «экономического человека». Стремясь сделать из образованного человека узкого специалиста, современный капитализм запускает неподконтрольный процесс критического самосознания, в марксистском смысле. Критическая рефлексия впоследствии станет общей критической установкой, или, как скажет Шумпетер, «от критики текста до критики общества путь короче». Шумпетер рельефно показывает, что интеллигенция — непременный продукт капиталистических отношений. Более того, пока «экономические люди» создают трудовые армии, интеллектуалы создают свои батальоны. Причем под крылом предпринимателей, в капиталистическом обществе «всякая атака против интеллектуалов наталкивается на частные бастионы буржуазного бизнеса, в которых гонимые всегда смогут найти приют»51. Шумпетер в этом вопросе целиком соглашается с Марксом: «Защищая интеллектуалов как социальную группу... буржуазия защищает самое себя и свой жизненный уклад». Только иные общественные формы (сталинизм и фашизм) в состоянии «покорить» критичность интеллектуалов. Дело в том, что, по логике рассуждений Шумпетера, интеллектуальная рефлексия, запущенная на самой первой стадии капитализма, была скорее инструментом предпринимательской деятельности, чем самостоятельной деятельностной субстанцией «свободно парящих интеллектуалов», как сказал бы Мангейм. Современный капиталист чувствует некое сродство с критиками, однако интеллигенция эту связь не признает. Интеллигенция образует своего рода контактную дугу с властью, причем в любой форме — от интеллектуальной легитимации до бескомпромиссной критики. Это обстоятельство сыграло, по мысли Шумпетера, злую шутку с капитализмом в Европе. «Государственные структуры Европы по происхождению своему являются докапиталистическими и надкапиталистическими», и, что бы ни происходило с государственной системой управления, чиновники так и не растворились в буржуазии. Поэтому критический заряд интеллектуалов, обращенный на власть, есть связь по ту сторону капитализма, которая таит значительно большую угрозу для капиталистической системы в целом, чем для власти как таковой.
<< | >>
Источник: Ерохов И.А.. Современные политические теории: кризис нормативности. 2008

Еще по теме 1. Кризис труда и разрушение защитных опор капитализма:

  1. Политическая культура - индикатор политической субъектности
  2. 1. Кризис труда и разрушение защитных опор капитализма
  3. Оппозиционные политические партии
  4. 19.2.2.2. Консервативная идеология
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социальная политика - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -