<<
>>

Демократия и идеология

Признаюсь, здесь я радикально расширил и «политизировал» то направление мысли, которое в большинстве выступлений в поддержку когнитивно-этического релятивизма, включая и сказанное Лиотаром, содержится лишь как намек.

Вообще, релятивисты крайне сдержанны в вопросе о социально-политических коннотациях их собственной концепции. Вытекающие из релятивизма социально-политические реалии — то влияние, которое он может оказать на существующее распределение н легитимацию власти, влияние, способное отразиться на облике государственных и негосударственных институтов, — остаются совершенно неясными. Утверждается, что релятивизм ставит нарративы власть имущих в один ряд с дискурсом тех, кто лишен власти; становится более чувствительным к различию; подчеркивает отсутствие преемственности, неполноту и парадоксы, — хотя данные суждения все еще остаются аморфными и дополитически-ми". Большее беспокойство вызывают те солипсистские, глубоко цинические аспекты релятивизма, которые побуждают думать, что мы, наконец, вступаем в век, свободный от больших повествований (grand narratives), в период постидеологической простоты, и теперь люди станут встречать любые попытки привить им какую-либо веру циничными смешками и ухмылками"8. Подобное предположение противоречит здравому смыслу. Оно связано с ложными представлениями о том, что идеологиям повсеместно пришел конец п что, скажем, в обеих частях Европы все группы и отдельно взятые личности уже обладают всей полнотой гражданских и политических свобод, необходимых им для защиты от нынешней и будущих идеологий. Кроме того, оно связано и с другими не менее ложными представлениями — о том, что релятивистский путь неизбежно ведет к жизни, лишенной всяческого качества (Музиль), — к этакому подвешенному существованию, определяемому в сослагательном наклонении. Речь идет также и о представлениях, порожденных любопытной разновидностью обманчивого романтического экспрессивизма, — представлениях, согласно которым эпоха свободы от идеологий явится свидетелем отмирания власти и конфликтов, как будто бы все свойственные модерну демократические механизмы контроля над серьезными конфликтами и концентрацией власти уйдут в прошлое, как ушли водяные мельницы, ремесла и другие исторические реалии, и место их займет совершенно прозрачное и гармоничное социальное устройство-Релятивисты убедительно доказывают, что понять и проинтерпретировать языковые игры можно лишь с точки зрения их собственных правил и правил других языковых игр и что в отсутствие привилегированной языковой игры остается лишь признать различия, разделяющие языковые игры, и потенциальную неограниченность правил, которым они следуют.
Все это хорошо. Но если релятивисты хотят, чтобы данный вывод обладал реальной социально-политической значимостью, если они не желают с его помощью оказывать некритичное предпочтение современным моделям неравенства и несвободы (подпадая тем самым под опасное влияние витгенштейновского афоризма о том, что философия должна принимать во внимание только языковые игры и не касаться ничего сверх того), если они готовы признать институциональное деление на гражданское общество и государство в качестве фундаментального достижения эпохи модерна, тогда им следует продолжить исследование условий возможности релятивизма, — возможности, до сих пор молчаливо принимавшейся ими как данность. По моему мнению, когнитивно-этический релятивизм в принципе можно тесно связать с изложенными в данной книге доводами в защиту демократизации. Каким образом?

Прежде всего, релятивистский тезис о том, что языковые игры могут быть несоизмеримы и что их можно понять и проинтерпретировать лишь с точки зрения их различий и сходств с другими языковыми играми, предполагает противостояние его всем заявлениям и позициям, отрицающим этот тезис. Последовательный релятивизм вынужден посвятить себя в философском и социально-политическом плане критике и развенчанию всех эссенциалистских или абсолютистских претензий на обладание истиной, то есть всех идеологий. Поэтому релятивизм не может довольствоваться до-политическими утверждениями о необходимости терпеть несоизмеримости, поддерживая свою культуру «путем разговора» — посредством рассказывания историй49, или, как выразился на сей счет Лиотар, удовлетворяясь «любованием этим разнообразием видов дискурса, как это бывает в растительном или животном мире»50. И конечно же, релятивизм не может наивно цепляться за ту самодовольную точку зрения (с коей его часто отождествляют критики), будто «любое убеждение по любому вопросу ничуть не хуже любого другого убеждения». Правильней было бы думать, что релятивизм предполагает потребность в демократии, в институциональных структурах и процедурах, гарантирующих участникам как схожих, так и несхожих языковых игр возможность открыто и беспрепятственно развивать подобающие им формы жизнедеятельности.

Далее, релятивизм несомненно предполагает потребность в политических механизмах (разрешения конфликтов и достижения компромиссов), способных смягчать серьезные антагонизмы, часто возникающие вследствие противоборства несовместимых форм жизнедеятельности.

Релятивизм не предполагает анархизма, ибо неотъемлемым условием демократизации является наличие активных и сильных политических институтов. Граждане, совместно проживающие в условиях демократии, вынуждены подчиняться политической власти, без которой воцарится смятение и беспорядок (а также, важно добавить, и свойственная модерну тоска по экзистенциальной защищенности, достигаемой с помощью глобальных идеологий; эта тоска порождена государствами и гражданскими обществами эпохи модерна, допускающими нарушение преемственности во временном и институциональном аспектах)51.

Релятивизм предполагает потребность не только в государственных механизмах урегулирования конфликтов, но и в механизмах, предотвращающих разрастание опасных монополий на государственную власть. Активное и сильное, периодически переизбираемое законодательное собрание, вкупе с правлением закона и независимой судебной властью, к примеру, минимизирует риск деспотизма, так как обеспечивает частую смену лиц у власти и возможность выбора различных направлений деятельности, предотвращая тем самым опасность излишней централизации и вездесущности власти. Подобные политические ограничения государственной власти должны усиливаться вследствие становления и развития гражданских ассоциаций, на долю которых выпадет осуществление непосредственного контроля над государственными институтами. Наличие плюралистического и самоорганизующегося гражданского общества является неотъемлемым условием релятивизма. Гражданские ассоциации представляют собой объединения граждан, занятых (как отмечал Ток-виль) «незначительными делами». Несомненно, гражданские ассоциации позволяют гражданам договариваться и о более масштабных начинаниях, имеющих значение для социально-политической системы в целом. Но и этим их роль не исчерпывается: помимо всего прочего, они питают и углубляют локальные, частные свободы, столь необходимые для противодействия идеологической экспансии, ведь именно они активно выражают частные интересы и защищают сложные свободу и равенство индивидов и групп.

Данное направление аргументации, столь близкое многому тому, что написано о релятивизме, и в то же время столь далекое от этого, связано с убеждением, что отделение гражданского общества от государства, равно как и демократизация их обоих — иными словами, управляемое демократическим государством социалистическое гражданское общество — и составляет контрфактическое условие релятивизма.

Защита релятивизма требует социально-политической позиции, отличавшей эпоху модерна. Она предполагает необходимость установления или усиления демократического государства и гражданского общества, состоящего из множества публичных сфер, в рамках которых индивиды и группы могут открыто выражать собственную солидарность (или несогласие) с идеалами других. Понимаемая по-новому, концепция демократизации призвана отказаться от тщетного поиска (как, например, в теории коммуникации Хабермаса) определенных истин, касающихся человеческого существования. Она призвана научить нас обходиться без предполагаемого «исторического агента эмансипации», а также раз и навсегда покончить с несостоятельными идеологическими нонятня-мн, такими как порядок, история, прогресс, человечность, природа, индивидуализм, социализм, нация, суверенитет и народ, — понятиями, на которых в период раннего модерна строили свои требования расширения равенства и свободы защитники демократии. Понятая столь новаторски, идея демократизации может встретить то возражение, что это спорное (и потому противоречивое и ошибочное) понятие, спорное не только в том узком смысле, что оно вызывает споры, но и в том более сильном смысле, что каждая из различающихся между собой интерпретаций демократии обладает истинными достоинствами, что делает невозможным вынесение в результате столь беспорядочных дебатов однозначного решения о том, в чем состоит смысл демократии32.

Защищаемый здесь подход к демократии содержит признание того, что по самой своей сути демократия является предметом споров. Но из этого факта мы делаем вывод, что именно происходящее ныне публичное рассмотрение демократических принципов н процедур — а не огульное отрицание их — является условием, обеспечивающим возможность подхода к демократии как к предмету спора, и что на практике данное рассмотрение предполагает плюралистическое гражданское общество, руководимое открытым и подотчетным общественности государством; как ни парадоксально,

здесь есть понимание того, что только благодаря этим демократическим процедурам можно подтверждать и/или оспаривать демократичность того, что представляется «демократичным» здесь и сейчас.

Представленный здесь подход к демократии уже нельзя больше обвинять в том, что он являет собой субстантивное идеологическое долженствование, одиннадцатую заповедь, нечто вроде гетерономного принципа или большого повествования, стремящегося навязать себя социально-политическим акторам во имя некоего всеобщего интереса.

Как первым отметил Ханс Кельзен, социополитическая демократия является потенциальным, контрфактическим условием релятивизма, а не разновидностью нормативной (или, как сказал бы Кант, императивной) языковой игры*.

• Kelsen Н. Vom Wesen and Wert der Demokratie (1929). T?bingen, 1981, S. 98-104. Эта мысль часто в имплицитной форме присутствует в новейших демократических теориях. См., например: Mouffe Ch., Laclau Е. Hegemony and Socialist Strategy. Towards a Radical Democratic Politics. London, 1985, ch. 4. Авторы открыто отрицают разграничение гражданского обн1сства и государства на том основании, ч го оно базируется на априорных положениях. Далее, они настаивают па невозможности создания общей теории социально-политической жизни, привязанной к таким топографическим категориям, как гражданское общество и государство, — ведь эти последние «замораживают» значение социальных отношений, абсолютизируя их, изображая их как жесткие и неизменные различия, в то время как в действительности они являются чисто конвенциональным результатом бесконечных усилий по выработке новых и новых определений социального. Затем Лакло и Муфф заявляют о необходимости установления такой радикальной демократии, сама логика которой не оставляет камня па камне от любых отношений подчинения, па страже коих стоя г априорные положения. Они признают, что в этом смысле радикальная демократия не только порождает разнообразие, но и создаст двойную опасность, — опасность хаоса и социального взрыва. Осознание этой опасности заставляет их говорить о необходимости плести социальное полотно вокруг определенных «центральных точек», придающих ему прочность.

Однако это означает, что демократию невозможно интерпретировать просто как одну из многих языковых игр; в подобном случае какая-либо группа, борющаяся за сохранение или воплощение собственных частных языковых игр, могла бы на время принять демократический строй, с тем чтобы потом отказаться от него. На деле же все обстоит как раз наоборот: отказ таких групп от демократии ввергнет их в идеологию, что будет явным образом противоречить особенностям их языковых игр, ибо в этом случае они будут вынуждены изображать себя самих носителями некоей всеобщей языковой игры, включающей в себя совершенно условные социально-политические процессы конфликтного и солидаристского характера, с помощью которых происходит практическое становление, сохранение и преобразование всех частных языковых игр.

И наконец, данный подход не позволяет отождествлять демократизацию с упразднением социальных делений и классовых конфликтов.

В демократических обществах, как признавал уже Токвиль, основы социально-политического строя характеризуются постоянной нестабильностью53. Резко ослабив значение норм — легитимность которых зависит либо от трансцендентальных критериев (таких как Бог), либо от естественного уклада (таких как культурная традиция), — демократические общества эпохи модерна, даже в условиях недостаточного развития в них демократических механизмов, начинают ощущать потребность в обретении собственной соционолитической идентичности. Процессы демократизации (наряду с наличием других факторов, таких как капитализм и национальное государство) ведут к отрицанию натуралистических определений жизненных средств и целей. Власть все более утрачивает помпезность и загадочность. Ак-

Радикальпая демократия требует доминирующих стратегий, обеспечивающих «примирение» и управляемость: «...умножение числа антагонизмов и создание множества сфер, в которых эти антагонизмы способны утверждаться и развиваться... требует... существования между ними доминирующих опосредовании» (р. 192). Лакло и Муфф ничего не говорят о том, какими должны быть эти институциональные механизмы доминирующего опосредования, и это позволяет традиционным левым относить их интерпретацию к собственной теоретической тенденции (чему способствуют такие авторитарные выражения, как «управление позитивностью социального», а также упоминания о «политически нспииных массах»). Туманность их изложения не даст возможности понять, кого, кем, для какой цели и каким образом следует «опосредовать». За подобные трудности ответственность несут сами авторы. Они не замечают того, что защита «стабильной открытости» или самоограпичителыюй демократии кон грфактически предполагает как минимум тс же процедурные рамки, которые представляются им столь неприемлемыми, а именно, плюралистическое [раждапское общество, охраняемое при помощи подотчетных общественности государственных институтов.

торы в современных демократических системах начинают сознавать, что прежние критерии, ориентированные на окончательную достоверность, рушатся. Им становится ясно, что ничего бесспорного (как в сфере знания, так и в сферах убеждения и веры) не существует и что они обречены вновь и вновь определять для себя собственный образ жизни. Замечание Троцкого о том, что людям, предпочитающим спокойную жизнь, не повезло родиться в 20 веке, фактически относится ко всей эпохе модерна. Демократические общества этого времени являются, по преимуществу, обществами историческими. Члены этих обществ приходят к пониманию того, что живут в рамках социально-политических устройств, которым свойственна неопределенность. Они чувствуют, что так называемые конечные социально-политические цели и средства по своему происхождению, по своей сущности вовсе не являются неизменными и «реальными», и поэтому их цели и избираемые ими технические средства всегда оказываются спорными, порождают конфликты и сопротивление, а значит, подвержены постоянным изменениям во времени и пространстве.

Именно поэтому никогда нельзя полностью принимать институты, существующие внутри всецело демократических систем, и принимаемые в рамках этих систем решения — как если бы все споры относительно власти, справедливости или закона можно было раз и навсегда разрешить при помощи некоего универсального метаязыка. Всецело демократические системы никогда не смогут достичь совершенного состояния. Им будет присуще сознание необходимости выносить суждения по тем или иным вопросам — ведь они будут осознавать собственное невежество, иными словами, они (подобно Сократу) сохранят понимание того, что знать и контролировать всё они не в состоянии. Полностью демократические системы будут обладать известной скромностью в вопросе познания мира. Они не смогут польстить себе утверждениями о своей способности непосредственного знания мира в целом, ибо во всех сферах жизни они будут вовлечены в рискованную и зачастую неоднозначную деятельность самосозидания. В этом смысле защита демократии равнозначна отрицанию любых идеологий, стремящихся покончить с этой неопределенностью путем навязывания всем каких-либо конкретных форм жизни, охватываемых широким спектром старых и новых метафор: каждой женщине нужен мужчина, как стаду пастух, кораблю — капитан, пролетариату — партия, нации — нравственный авторитет или Спаситель; человечество — властелин природы; данные науки — наиболее рациональный критерий знания; капитализм — главный гарант свободы; цель оправдывает средства; доктора знают лучше пациентов; белые обладают превосходством над черными и т. д. Эти (и другие) идеологические постулаты враждебны демократии, так как в каждом из них присутствует фанатизм. Черпая силы в собственных истинах, каждая из идеологий стремится избавиться от власти случайности и шествовать по миру, сметая все помехи на своем пути.

Защищать демократию от влияния этих и всех иных идеологий значит приветствовать состояние нерешенности, спорности, неопределенности, сражаться в открытую, с «праведным гневом» (Оруэлл) против всякого рода самоуверенной ортодоксии, алчущей власти над душами людей, составляющих гражданское общество и государство. Защищать демократию — значит быть готовым к появлению неожиданного, к возможности творения нового, сознавать необходимость продолжения демократического процесса, начатого в эпоху модерна, — процесса все еще не завершенного, в высшей степени уязвимого, процесса, который так непросто развивать в мире, обремененном множеством старых и новых антидемократических тенденций.

<< | >>
Источник: Джон Кин. Демократия и гражданское общество / Пер. с англ.; Послесл. М.А. Абрамова. — М.: Прогресс-Традиция,. 2001

Еще по теме Демократия и идеология:

  1. I. Германские социал-демократы
  2. Глава 7 Демократия, идеология, релятивизм
  3. Реконструкция понятия идеологии
  4. Демократия и идеология
  5. 1. Американская буржуазная идеология и религия
  6. § 1. Пересечение трех направлений в идеологии демократии
  7. «Неомарксистская» интерпретация отношений идеологии и науки
  8. I. Германские социал-демократы
  9. А.В. Рубцсн НАМ НЕ ХВАТАЕТ СУВЕРЕННОЙ ДЕМОКРАТИИ ПОВСЕДНЕВНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ
  10. Свобода и демократия: что выше?
  11. СУВЕРЕННАЯ ДЕМОКРАТИЯ КАК НОВАЯ СТРАТЕГИЯ РОССИИ
  12. Идеология
  13. Понятие и функции идеологии
  14. Андрей Кокошин РЕАЛЬНЫЙ СУВЕРЕНИТЕТ И СУВЕРЕННАЯ ДЕМОКРАТИЯ
  15. Идеология и политические утопии
  16. 19.1.2.2. Этапы исторического развития политической идеологии
  17. 1. 1 Идеология и ее общественное предназначение
  18. 1.3 Феномен государственной идеологии
  19. §1.3. Демократия в XX веке: концепция социалистической демократии против либеральной демократии
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социальная политика - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -