<<
>>

Мифы и реальности советского здравоохранения

Первая мировая война, а затем революция на время прервали начавшийся эволюционный процесс модернизации российской смертности, который затем продолжился уже в новых условиях.

После октября 1917 года охрана здоровья была заявлена как одна из главных задач новой власти.

«В основу своей деятельности в области охраны народного здоровья, — говорилось в принятой VIII съездом РКП(б) в марте 1919 года программе партии, — РКП полагает прежде всего проведение широких оздоровительных и санитарных мер, имеющих целью предупреждение развития заболеваний. В соответствии с этим РКП ставит своей ближайшей задачей: решительное проведение широких санитарных мероприятий в интересах трудящихся, как-то:

а) оздоровление населенных мест (охрана почвы, воды и воздуха);

б) постановка общественного питания на научно-гигиенических нача

лах; в) организация мер, предупреждающих развитие и распространение заразных болезней; г) создание санитарного законодательства; 2) борьбу с социальными болезнями (туберкулезом, венеризмом, алкоголизмом и т. д.); 3) обеспечение общедоступной, бесплатной и квалифицированной лечебной и лекарственной помощи» (Программа 1983: 92). 259 Впоследствии эта декларация цитировалась бесчисленное множество раз и рассматривалась как неоспоримое свидетельство заботы власти об охране народного здоровья. Она явилась одним из краеугольных камней мифа о необыкновенных достоинствах и успехах советского здравоохранения, и понадобились многие десятилетия, чтобы стало, наконец, ясно, что и достоинства, и успехи были более чем умеренными. Позитивные сдвиги, конечно, имели место, но это было совершенно естественно для ХХ века, такие сдвиги происходили во многих странах, причем нередко с большей скоростью и эффективностью, чем в СССР. Кроме того, многие успехи первых десятилетий развития советского здравоохранения стояли «на плечах» его предреволюционных достижений, опирались на культуру и активность старой профессуры, земских медиков и т.п.

Конечно, далеко не все представители дореволюционной традиции здравоохранения приняли новую власть и ее политику.

В частности, почти сразу же возник конфликт власти с авторитетным и имевшим большие заслуги Пироговским обществом русских врачей, которое, в конце концов, было ликвидировано, а его деятелей еще долго поносили, в частности и за то, что, «попытавшись сначала дискредитировать начинания советской медицины, они потом изобразили дело так, будто советская медицина является по существу продолжением земской медицины» (Баткис, Лекарев 1961: 53).

Тем не менее, и декларации большевиков, и их первые шаги в организации здравоохранения, и общая обстановка в стране в первые годы после окончания Гражданской войны порождали оптимистические ожидания.

Казалось, возникали серьезные предпосылки для закрепления и быстрого развития наметившихся в начале века успехов здравоохранения. Как показало последующее развитие событий, эти предпосылки смогли быть реализованы лишь в очень ограниченной мере.

Поначалу все это не было очевидным. В первые послереволюционные десятилетия казалось, что эпидемиологический (санитарный) переход1 в России разворачивался довольно быстро — за счет общих изменений в образе жизни людей, роста их об- 1

разованности и информированности, а также за счет про- Речь идет о сути перемен са-

А А ми термины «эпидемиологиче-

ведения относительно дешевых, но крупномасштабных са- ский (санитарный) переход»

нитарно-гигиенических мероприятий по оздоровлению появились намного п°зднее.

городской среды, массовой вакцинации населения и пр.

Были достигнуты немалые успехи в медицинском обслуживании населения, быстро росло число врачей и больничных коек (табл. 15.1).

Таблица 15.1. Обеспеченность населения России врачами и больничными койками, 1928-1940, на 100 000 населения

Годы Число больничных коек Число врачей (физических лиц)

1928 186,5 43,3

1932 288,9 47,7

1937 411,2 64,3

1940 500,8 80,9

Рассчитано по: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Ед.хр. 1486. Л. 139.

Большое значение для снижения заболеваемости и смертности в России имели развернувшаяся после революции борьба с неграмотностью и общее повышение культурного уровня населения. Связь 260 между уровнем грамотности и смертности была ясна и раньше, о ней,

в частности, писал С. Новосельский, объясняя снижение смертности в России в начале XX века (Новосельский 1978а: 127). После революции изживание неграмотности шло высокими темпами. Уже к 1926 году доля неграмотных среди мужчин в возрасте 9-49 лет была вдвое меньше, чем в 1897 году, а к 1939 году на 1000 мужчин в возрасте 9-49 лет приходилось всего 40 неграмотных (в 1897 году — 556). Женская неграмотность сохранялась дольше, в 1939 году она была в четыре раза выше, чем у мужчин (161 на 1000), но и ее исходный уровень был намного выше

(846 на 1000 в 1897 году)2 (Население 1998: 69).

Общая грамотность была тесно связана с санитарной грамотностью, отсутствие которой служило серьезным препятствием в борьбе с болезнями и смертью.

Проведенное в 1924 году (правда, не в России, а на Украине) обследование, в ходе которого выяснялась осведомленность крестьян — взрослых и подростков — о причинах заболевания сыпным тифом, туберкулезом, сифилисом и холерой, показало, что самое общее представление о причинах возникновения этих заболеваний имело лишь 27,7% опрошенных. Но среди грамотных взрослых процент информированных о сущности четырех болезней составлял 45,6%, у учащихся подростков — 26,1%, а у неграмотных взрослых — 14,4%. Грамотность оказалась более важным фактором информированности, чем зажиточность. Так, среди грамотных бедных крестьян процент информированных равнялся 47,0, а среди неграмотных зажиточных — лишь 13,2 (Томилин 1973г: 242-244).

Конечно, происходившие в послереволюционной России перемены не сводились только к ликвидации неграмотности. Быстро развивалось образование всех уровней, прогрессировали наука и массовая культура. Не следует недооценивать и вклад собственно санитарного просвещения, оно энергично распространялось одновременно с борьбой с неграмотностью.

Задачи здравоохранения в этот период определялись преобладающим характером медицинской патологии и реальными возможностями борьбы с нарушениями здоровья и причинами смерти экзогенной этиологии. Первоочередной задачей было срочное улучшение санитарноэпидемиологической обстановки — неблагополучной и в мирное предвоенное, и предреволюционное время и резко ухудшившейся в годы военной и послевоенной разрухи. Борьба с эпидемическими и инфекционными заболеваниями принесла свои плоды, но, как видно из таблицы 15.2, в этой сфере оставалось еще очень много нерешенных вопросов.

Значительно снизилась заболеваемость дифтерией, брюшным тифом и особенно оспой, которая практически была сведена на нет: если в 1913 году было зарегистрировано 49,8 тыс. случаев этого заболевания, то в 1936-м — всего лишь 155 случаев.

Но говорить об устойчивом снижении заболеваемости такими опасными инфекционными болезнями, как малярия, дизентерия, корь, скарлатина, даже сыпной тиф, было рано.

Не исключено, что точность статистических данных об инфекционной заболеваемости недостаточна, но все же в целом их динамика, видимо, отражает реальные сдвиги в здоровье населения — не столь большие, как хотелось бы. Может быть, именно поэтому и сейчас приходится пользоваться архивными данными о заболеваемости, которые никогда не появлялись в открытой печати, ибо не вписывались в благостную пропагандистскую картину. 261

Таблица 15.2. Заболеваемость населения России некоторыми инфекционными болезнями, 1913-1936, на 10000 населения Заболевания 1913 1926 1928 1933 1934 1935 1936 Брюшной тиф 24,2 9,1 6,7 12,0 10,4 8,4 9,2 Сыпной тиф 6,6 4,2 2,2 50,4 31,0 9,9 6,5 Оспа натуральная 5,2 1,3 0,9 2,0 0,9 0,2 0,0 Корь 31,0 29,5 44,8 28,5 24,6 41,1 48,4 Скарлатина 29,8 21,3 20,8 6,0 8,8 17,4 30,2 Коклюш 34,2 32,2 32,8 20,7 23,6 27,5 7,3 Дифтерия 31,0 4,6 5,0 10,7 9,1 7,7 6,2 Дизентерия 30,7 17,2 10,0 12,6 23,9 19,2 39,8 Малярия 253,0 319,7 206,5 372,4 471,7 474,7 235,7 Рассчитано по: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Ед. хр. 81. Л. 53; Ед. хр. 108. Л. 88.

Спору нет, в 1920-1930-х годах в охране здоровья населения России были достигнуты определенные успехи, возможно, были сделаны очень важные шаги для реализации первого этапа эпидемиологического перехода. Но сейчас становится все более ясным, что успехи советского здравоохранения в этот период были сильно преувеличены официальной пропагандой. А демографические показатели очень быстро превратились в инструмент такой пропаганды. Уже в 1930 году, выступая на XVI съезде ВКП(б), Сталин объявил, что «смертность населения уменьшилась по сравнению с довоенным временем на 36% по общей и на 42,5% по детской линии» (Сталин 1949: 299).

Говоря о снижении смертности «по общей линии», Сталин, конечно, имел в виду общий коэффициент смертности по СССР в целом.

Каким был этот коэффициент в действительности, никто не знал, потому что никакие данные в это время уже не публиковались. Если исходить из официальных советских оценок, то общий коэффициент смертности для СССР в целом составлял в 1913 году 29,1%, в 1926-м — 20,3%, а к 1930-му, согласно оценке Сталина, снизился до 18-19%.

Должно было пройти немало лет, чтобы исследователи добрались до засекреченных архивов и на основании всех имеющихся данных пришли к выводу, что общий коэффициент смертности населения СССР в 1930 году составлял не 18-19%, а 27% (Андреев, Дарский, Харькова 1993: 120), т.е. хотя и снизился по сравнению с 1913 годом, но всего на 7-8%, а никак не на 36%.

Теперь посмотрим, как обстояло дело «по детской линии». Как сообщают статистические сборники советского времени, в 1913 году на первом году жизни в России умирало 269 из каждой тысячи родившихся. Если бы в 1930 году дело обстояло так, как на XVI съезде ВКП(б) об этом говорил Сталин, то коэффициент младенческой смертности должен был бы упасть до 155 на 1000 новорожденных, но, по более поздним исчислениям демографов, он составил 196 на 1000 (Андреев, Дарский, Харькова ]:993: 135), т.е. меньше, чем в 1913 году на 27% (а не на 42,5%, согласно Сталину). В России в это время показатель был выше общесоюзного и составлял, по более поздним оценкам, 227 на 1000.

По всем расчетам выходит, что смертность — и общая, и младенческая — в 1930 году была и в самом деле ниже, чем в 1913-м. Почему же Сталина не устраивала истинная оценка этих успехов — пусть и более скромная, но достоверная? Ответ прост. Он связан с двумя 262 обстоятельствами. Во-первых, смертность начала снижаться уже до революции, поэтому ее умеренное снижение никак нельзя было отнести к заслугам советской власти. Более того, показатели смертности в 1930-х годах были существенно выше, чем можно было бы ожидать при сохранении предреволюционных тенденций — все они находятся выше линии тренда предреволюционных десятилетий (см.

рис. 15.1 и 15.2). Если судить по общему коэффициенту смертности, то Россия смогла вернуться на эту линию только в 1950-х годах. Что же касается младенческой смертности, то здесь у нас есть данные далеко не за все годы, но те, что есть, указывают не на ускорение, а на замедление снижения младенческой смертности в первые послереволюционные десятилетия. И только в конце 1940-х годов, после появления антибиотиков, это снижение резко ускорилось и произошел отрыв от линии дореволюционного тренда.

Во-вторых же, показатели именно 1930 года были хотя и лучше довоенных, но хуже, чем достигнутые в 1927-1928 годах, перед началом реализации главных сталинских проектов, которые и вызвали их ухудшение.

Ложь 1930 года была далеко не последней. О еще больших успехах сообщалось пять лет спустя, вскоре после окончания страшного голода, когда Сталин вновь заявил, что «смертности стало меньше» (Сталин 1935: 118). По утверждению официального статистического ежегодника, смертность в 1935 году составила 56% от уровня 1913 года (Социалистическое строительство 1936: 545), т.е. сократилась уже на 44%, или примерно до уровня i6%o. Неясно, однако, почему, если дело обстояло именно так, величина самого общего коэффициента смертности не называлась, а всякая публикация данных о смертности с конца 20-х годов была прекращена. Очевидно, напротив, эти данные надо было бы всячески пропагандировать.

На самом деле в 1935 году его величина была, соответственно, не 16%, а около 21%, т.е. ниже, чем в 1913 году, не на 44%, а на 29%. Примерно таким, как в СССР, был тогда и общий коэффициент смертности в России (27,3% в 1930-м и 23,6% в 1935 году) (Андреев, Дарский,

Харькова 1998: 164). На рис. 15.1 и 15.2 представлена динамика общего коэффициента смертности и коэффициента младенческой смертности за 1890-1960 годы, восстановленная позже по архивным данным. В основе же той лживой мифологии необыкновенных успехов советской власти в области здравоохранения, которая была создана в 30-е годы и дожила до наших дней, лежало именно утаивание истины. И десять лет спустя после 1935 года авторы, писавшие о смертности, имели в своем распоряжении все ту же единственную пущенную в оборот лживую цифру, с помощью которой (да еще с помощью каких-то совершенно нелепых показателей) они расписывали несуществующие достижения СССР. «По сравнению с 1913 общая с[мертность] к 1935 снизилась на 46%, а детская с[мертность] — почти вдвое. Для того чтобы снизить с[мертность] в такой степени, США, Японии и Франции понадобилось ок. 100 лет, Швеции — 75 лет, Англии — 65 лет. Уже к 1926 средняя продолжительность жизни по переписи 1926 года была выше дореволюционной на 10,5 лет среди мужчин и на 13,4 года среди женщин.

Это снижение с[мертности] особенно резко сказалось в годы сталинских пятилеток. В целом по СССР в 1938 году отношение числа родившихся к числу умерших составляло 215,7%, а в Англии — только 121%, в США — 131%» (Смертность 1945:454-455). 263

Рисунок 15.1. Общий коэффициент смертности в России и СССР, 1890-1960

80 %о

Источники: Рашин 1956: 194; Андреев, Дарский, Харькова 1998:164-165; Население 1998: 84.

В действительности же к концу 1930-х годов никаких особых достижений у советского здравоохранения не было. Возможно, показатели заболеваемости и смертности снизились к этому времени по сравнению с началом ХХ века (при отсутствии статистических публикаций судить об этом сложно, хотя само это отсутствие настораживает). Но тогда заболеваемость и смертность снижались во многих странах. Вероятно, в это время в СССР была значительно ограничена роль массовых эпидемий, которые постоянно сотрясали царскую Россию. Тем не менее, накануне Второй мировой войны и заболеваемость и смертность в России все еще оставались очень высокими, настоящего перелома в их динамике не наступило. Краткие таблицы смертности населения СССР за 1938-1939 годы были впервые опубликованы только в 1983 году3 (Воспроизводство 1983: 298), и они показали, что в конце 1930-х годов ожидаемая продолжительность жизни советских мужчин соста- 3

вляла 44 года, женщин — 49,7 года. Это было все еще таЛл^ы были опубли- *

кованы Госкомстатом СССР

меньше, чем в некот°рых странах в 1900 году. А продолжи- малым тиражом в 1987 году

тельность жизни россиян в это время была еще ниже, чем (Таблицы 1987).

всего населения СССР. Так что архаика российской смертности к концу 1930-х годов отнюдь не была преодолена.

Конечно, и тогда в СССР были люди, которые отличали миф от реальности, но в середине 30-х годов никакая критика власти вообще и официального здравоохранения, в частности, уже не была возможна.

Врачи, да и все здравомыслящие люди не могли не видеть, какие риски для здоровья создавали форсированная индустриализация, массовая миграция в города, низкий уровень жизни и бытовая неустроенность миллионов вчерашних крестьян. Некоторые пытались об этом говорить, но любые критические замечания трактовались не иначе, как вредительство. «Вредительская борьба против взятых партией бурных темпов развития промышленности нашла свое выражение в „теориях“ о нажитой инвалидности, о неизбежности роста заболеваемости и травматизма в связи с ударничеством и т.п.», — писала советская энциклопедия сталинских времен (Здравоохранение 1952: 600). Знаменитый ученый, академик И. Павлов мог позволить себе написать в i934 году в письме наркому здравоохранения СССР Г. Каминскому: «Останавливаете ли Вы Ваше внимание достаточно на том, что недоедание и повторяющееся голодание в массе населения с их непременными спутниками — повсеместными эпидемиями подрывают силы народа?

В физическом здоровье нации, в этом первом и непременном условии, — прочный фундамент государства.» (цит. по: Прохоров 2001:

79). Но поскольку вскоре после этого с самой высокой трибуны страны было заявлено, что «жить стало лучше, веселее», ничего изменить такое письмо, разумеется, не могло, да и сам его адресат был впоследствии расстрелян.

Недавние исследования принесли неожиданное подтверждение глубокой правоты И. Павлова. Историк Б. Миронов обработал огромные массивы историко-антропометрических данных4 и показал, что в 1930-х годах в России на время прервалась вековая тенденция роста таких важнейших характеристик биологического статуса человека, как рост и вес. Эта тенденция явственно обозначилась во второй половине XIX века и сохранялась у всех поколений, родившихся до Первой мировой войны. Но у поколений, родившихся между 1915 и 1935 годами, она не наблюдается (рис. 15.3).

Особенно наглядны изменения, происходившие с антропометрическими характеристиками новорожденных — ведь на этих характеристиках четко сказывается физическое состояние родителей. Длина тела новорожденных продолжала увеличиваться, даже несмотря на Первую мировую войну, а их вес, резко сократившийся в пиковый период Гражданской войны, снова стал быстро расти после ее окончания и перехода к нэпу. Но с конца 1920-х годов оба показателя резко пошли вниз, а уровень середины 1920-х годов не был восстановлен и тридцать лет спустя, к середине 1950-х (рис. 15.4 и 15.5).

1953 год — год смерти Сталина — стал вехой, которая разделила российский ХХ век на две почти равные части. В истории смертности эта веха особенно заметна потому, что со смертью Сталина и последовавшими за ней переменами завершилась эпоха резких политических потрясений и репрессий, а значит, и резких подъемов смертности, 265 и открылись возможности ее устойчивого снижения. Теперь, казалось бы, развивавшаяся в межвоенные и первые послевоенные годы система здравоохранения могла существенно укрепиться, реализовать заложенные в ней возможности и добиться успехов, не меньших, чем добились в это время западные страны. Этого, однако, не случилось.

Советское общественное мнение было по-прежнему дезориентировано, убеждено, что смертность в СССР — одна из самых низких в мире. Пропаганда всячески содействовала сохранению этого заблуждения. Уже после смерти Сталина, в 1954 году, приведя данные об общем коэффициенте смертности по разным странам, многолетний соратник Сталина А. Микоян утверждал, что «если до революции смертность в России была вдвое выше, чем в США и Англии, и почти в два раза выше, чем во Франции, то сейчас в СССР она ниже, чем в США, Англии и Франции. Достижения Советского Союза в области здоровья и долголетия населения говорят сами за себя» (Микоян 1954: 9-10).

Источник: Миронов 2003.

Рисунок 15.4. Рост новорожденных в Москве, 1916-1956

54 см

50

Источник: Миронов 2003. 3700 г

Источник: Миронов 2003.

Показатель был правильный, неправильным было его толкование. Общий коэффициент смертности мог казаться мощным инструментом познания земским статистикам второй половины XIX века. Но и тогда уже понимали, что этот показатель «не может служить мерилом для оценки того, насколько условия данной страны вообще благоприятны для жизни населения... Отсюда, — писал российский демограф почти за 60 лет до выступления Микояна, — объясняются попытки установить такие способы вычисления общих коэффициентов смертности для сравнительной статистики, которые бы устранили до известной степени влияние различий в возрастном составе населения на получаемый коэффициент. На последнюю сессию Международного статистического института в Вене (в 1891 году) таких предложений было внесено два. Оба предлагают установить нормальное по возрастному составу население (standard population) и приравнивать к нему население каждого из сравниваемых государств» (Янсон 1892: 260-261).

Видимо, эта невероятная венская новация не скоро докатилась до Москвы, здесь и во второй половине ХХ века пытались с помощью негодного показателя демонстрировать несуществующие успехи. С таким же результатом, используя общий коэффициент смертности, можно было бы утверждать, что в конце ХХ столетия, в 1995-2000 годах, смертность в Индонезии (7,5%о), не говоря уже о Мексике (5,1), была ниже, чем в Японии (7,6) или США (8,5), в Индии (9,0) — ниже, чем во Франции (9,4) или Швейцарии (9,4), в Пакистане (10,8) — примерно такой, как в Великобритании (10,8) или Германии (10,7). В России же в это время смертность (14,3) была выше, чем в Нигерии (14,1) (World population 2001).

В действительности и СССР и Россия подошли к середине 1950-х годов с весьма посредственными результатами, хотя судить об этом тогда было непросто ввиду полного отсутствия информации. Когда десятилетия спустя данные стали доступны исследователям, подтвердилось то, что и без того было интуитивно ясно: смертность и в СССР и в России, если пользоваться корректными измерителями, была намного выше, чем в названных Микояном странах. В 1950 году ожидаемая продолжительность жизни мужчин в России составляла 52,3

года, в США — 65,4, в Великобритании — 66,5, во Франции — 63,6; женщин — соответственно 61,1, 71,0, 71,2 и 69,3 года (Ан- 5

дреев, Дарский, Харькова 1998: 165; Санитарно-демогра- Интересно чт° все эк-

ч/ - земпляры изданного в 1959 го-

фические материалы 1959)5. Отставание было огромным. ду под редакцией профессора

Однако советские генералы от здравоохранения деся- А. Меркова справ°чника «Са

нитарно-демографические ма- тилетиями предпочитали не замечать этого и продолжали Териалы ЗЗ.Р'УСЗЄЖ'ИЬІХ стран»,

настаивать на несуществующих успехах или, во всяком который позволял получить

случае, сильно преувеличивать существующие. Выступая пРедставление °б истинном

J 1 J J J J соотношении уровней смертна ХХ съезде КПСС в 1956 году, тогдашний министр здра- ности в СССР и западных

воохранения СССР М. Ковригина повторила абсурдные страда, были пронумерованы

и распространялись строго

утверждения о том, что смертность в России ниже, чем по списку.

в США, Англии и Франции: «Показатель общей смертности (число умерших на тысячу населения) в нашей стране в 1954 году был ниже аналогичного показателя большинства капиталистических стран, включая США, Англию и Францию». Но, кроме того, она заявила, что «продолжительность жизни населения нашей страны в 1953-1954 годах по сравнению с продолжительностью жизни в дореволюционной России значительно увеличилась», а детская смертность «по сравнению с 1913 годом снизилась в несколько раз. Но показатель детской смертности еще остается высоким» (ХХ съезд 1956: 341-342). Никаких цифр не называлось, так что снова верить приходилось на слово.

Те же ни на чем не основанные победные реляции звучат и 10 лет спустя. В середине 1960-х В. Трофимов, тогда министр здравоохранения Российской Федерации, утверждал, что «в Советском Союзе, как и в других социалистических странах, состояние и перспективы улучшения здоровья населения выгодно отличаются от положения в этой области в капиталистических странах. Это наглядно видно не только по более быстрым темпам улучшения состояния здоровья, снижения смертности и заболеваемости населения в социалистических странах, но и по значительно меньшей распространенности в них ряда заболеваний, в том числе таких, как нервно-психические, травматизм и некоторые другие, высокий уровень которых типичен для экономически развитых капиталистических стран» (Трофимов 1967: 322).

Трудно сказать, насколько советское руководство само верило в создаваемые им же мифы. Оно, конечно, располагало большими сведениями, чем рядовой советский гражданин, но необработанная демографическая информация не позволяет судить об истинном положении вещей, а имевшиеся в стране немногочисленные аналитики были лишены свободного доступа к демографическим данным. Без соответствующего анализа эти данные представляла собой груду «сырых» цифр, хранившихся в архивах ЦСУ-Госкомстата СССР и лишь в незначительной своей части использовались для написания поверхностных «аналитических записок», предназначенных для высшего руководства страны.

Не будет большим преувеличением сказать, что ни руководство СССР, ни руководство России после его распада, имея, конечно, общее представление о неблагополучии в области смертности, не было в необходимой мере осведомлено об истинном положении вещей. Это же можно сказать и о руководителях тех государственных ведомств, которые непосредственно отвечают за охрану здоровья. И уж, конечно, менее всего были информированы широкие слои населения, само общество, без активного и сознательного участия которого в борьбе с преждевременной смертностью эта борьба в современных условиях обречена на поражение. На уровне официальных заявлений советские лидеры сохраняли обычный бравый пропагандистский тон в сочетании с набором дежурных фраз о необходимости бороться с имеющимися отдельными недостатками: «Среди социальных задач нет более важной, чем забота о здоровье советских людей. Наши успехи здесь общеизвестны. (Успехи заключались в том, что ожидаемая продолжительность жизни мужчин за предыдущие 12 лет сократилась более чем на 2,5 года и продолжала падать; сокращалась, хотя и не столь драматично, и продолжительность жизни женщин. — Авт.) Но надо видеть и стоящие в этой области проблемы. Они связаны с улучшением организации здравоохранения, расширением сети больниц и поликлиник, ростом производства медицинского оборудования и высокоэффективных лекарств. Они связаны также с дальнейшим развитием медицинской науки, развертыванием широкой борьбы против наиболее опасных заболеваний. Многое предстоит сделать, чтобы улучшить охрану здоровья женщин-матерей и детей, расширить сеть курортов, домов отдыха, пансионатов. Известно, что уровень работы некоторых медицинских учреждений, к сожалению, все еще вызывает справедливые нарекания трудящихся. Министерству здравоохранения надо сделать из этого надлежащие выводы» (Брежнев 1977: 41).

Но, видимо, власти знали все-таки немного больше, чем говорили. Не случайно с середины 1970-х годов были засекречены данные об ожидаемой продолжительности жизни даже в целом по СССР, а по России, где положение было хуже, чем во многих других союзных республиках, они и ранее не публиковались и стали впервые известны лишь в конце 1980-х годов.

Только тогда и стал возможен анализ истиной динамики показателей смертности, хотя понадобилось немало времени, чтобы переработать огромные массивы информации, накопленные в архивах ЦСУ СССР с конца 1950-х годов. В частности, начиная с 1990 года реализовывался крупный совместный проект Национального института демографических исследований Франции и Центра демографии и экологии человека Института народнохозяйственного прогнозирования Российской академии наук по детальному изучению динамики российской смертности по причинам смерти за период с 1959 года. Результаты анализа за период с 1965 по 1994 год были опубликованы (Милле, Школьников, Эртриш, Вален 1996), а работа по проекту продолжается до сих пор.

Именно исследования последних 10-15 лет позволили впервые получить достаточно развернутое представление о том, что же происходило с российской смертностью на протяжении всего столетия, а особенно в последней его трети, когда в мирное и, казалось бы, спокойное время в стране развернулся новый кризис смертности и стало нарастать сократившееся было отставание России от большинства промышленно развитых стран мира.

В отличие от многих социальных процессов, количественная оценка которых бывает затруднена, что, в свою очередь, затрудняет оценку их направленности, динамика смертности и продолжительности жизни, при наличии необходимой исходной информации — а такая информация существовала, хотя долгое время и была недоступна исследователям, — хорошо поддается измерению, что позволяет судить

о масштабах указанного кризиса с большой полнотой.

<< | >>
Источник: Вишневский А.Г.. Демографическая модернизация России М.: Новое издательство,. — 608 с. — (Новая история).. 2006

Еще по теме Мифы и реальности советского здравоохранения:

  1. Мифы и реальности советского здравоохранения
  2. Двухпартийная система: согласие и соперничество
  3. Глава 12 МЕХАНИЗМ ФОРМИРОВАНИЯ ПОЗИТИВНОГО ОБРАЗА РОССИИ
  4. СОЦИАЛЬНАЯ РАБОТА С ПОЖИЛЫМИ
  5. ВВЕДЕНИЕ
  6. 4. ОТНОШЕНИЯ С СССР
  7. ПРОТИВОРЕЧИЯ РАЗВИТИЯ СОЦИАЛЬНЫХ ИНТЕРЕСОВ КЛАССОВИ ГРУПП
  8. Бюрократия: «идеальный тип» и реальность
  9. Жанрообразующие признаки фельетона.
  10. ЯЗЫК ПОЛИТИЧЕСКОГО МЕДИАДИСКУРСА ВЕЛИКОБРИТАНИИ И США Т. Г. Добросклонская
  11. § 4. Тенденции развития социальной структуры и их проявление на современном этапе развития российского общества
  12. Литература
  13. СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
  14. Глава II. Начальный этап эволюции праворадикальных партий и движений в Великобритании
  15. § 2. Выбор политико-аксиологического подхода в стратегиях исследования систем государственного управления
  16. Заключение