<<
>>

Кроссовки выпускать труднее, чем парашюты

Умный Косыгин предложил ВПК пари. Пусть, мол, военные построят один автомобильный завод, а итальянский «Фиат» другой. Результат известен: «жигули» на порядок лучше ижевского «москвича».
Любой из военных заводов России в принципе способен спроектировать любое оружие за любые, т.е. несчитанные, деньги. У военных как было? Один и тот же технический узел поручается разработать сразу десяти КБ, да плюс и ГРУ крадет, что нужно, у иностранцев. Но результат, как правило, получается ниже мирового уровня, хотя денег было угрохано немереное количество. Сегодня оборонщики вновь готовы за любые государственные деньги объединить усилия своих смежников по всему СНГ. Сам процесс производства оружия и проектирования новых его образцов дает беспредельные возможности для махинаций. Оружие в итоге потом спишут в металлолом, но скольких оно обогатит. Лучшие умы в Кремле изрекают на тему о конверсии потоки слов, готовят десятки программ. А.Кокошин, М.Малей и др. не скрывают, что остановить конвейер смерти они не в состоянии. Генералы ВПК не хотят идти на пенсию. А американцы сотню-другую миллиардов долларов на российскую конверсию почему-то не несут. Бремя военных расходов независимой России даже увеличилось после распада СССР, пишет газета «Куранты» (27.8.1993). Армия та же, будь она под Москвой, или в Таджикистане, только название поменялось — была Советской, стала Российской. Весь промышленный потенциал ВПК всегда находился в России, намеренно ли, случайно ли, но высокие технологии национальным окраинам не доверяли. Спасение России, а значит, и ее оборонного комплекса возможно только при условии резкого сокращения бюджета армии и военной промышленности. На эти нужды США тратят около 6 процентов от ВНП, и начали постоянно снижать этот показатель. В СССР официальные данные об оборонных расходах всегда фальсифицировались в сторону снижения. Считалось, что где-то 13 процентов государственного бюджета тратилось на оборону.
Но западные специалисты, на основе своих косвенных вычислений, называли цифры, превышающие 30 процентов от ВНП. В последний год правления Горбачева выяснилось, что данный показатель составляет 50 процентов. А открыв «особую папку» генерального секретаря ЦК КПСС, сподвижники Ельцина выяснили, что на оборону СССР мы тратили целых 70 процентов ВНП. Это фантастическое открытие прошло фактически незамеченным в российской печати. И все претенденты на высшие политические посты в России рассуждали о мерах по оздоровлению экономики, приватизации, реформах, «500 днях»и т.д., делая вид, что скандальных расходов на оборону не существует. Основа безопасности страны — здоровая гражданская экономика. В новой Конституции, писал политик Э.Черный в упомянутом номере «Курантов», нужны государственные гарантии против однобокого развития экономики: «В статье 59 после второго абзаца должно было быть записано, что расходы на оборону в мирное время не могут превышать 6 — 10 процентов (цифра условная и подлежит обсуждению) от ВНП, а численность армии — 1 процент (условно) от численности населения». 70 процентов ВНП мы отдавали на оборону — и потеряли СССР. Может быть, с 2 процентами сумеем сохранить Россию. И если бы армия не превышала треть одного процента численности населения и была бы профессиональной — это тоже способствовало бы возрождению России. Геббельсовская, вечная ложь коммунистов деформирует наше восприятие очевидных явлений. Мы не смогли понять реальные масштабы Чернобыльской катастрофы, потому что от нас скрывали необходимую информацию о том, что миллионы больных и уродов станут последствием преступного неумения наших руководителей противостоять опасностям радиации. По мнению Александра Минкина из «Московского комсомольца» (22.06.1991), «никто у нас не представляет себе силу удара Великой Отечественной войны. Сталин назвал цифру наших потерь в 7 млн. Хрущев — 20 млн. Горбачев — 28 млн. Увы, есть основания полагать, что генералиссимус ошибся в пять (I) раз. Теперь мы начинаем понимать, что проиграли».
Это около 35 миллионов только погибших, а сколько было наших же пленных, отправленных в наш же ГУЛАГ из немецких концлагерей, сколько осталось после этой войны инвалидов, вдов и сирот. Весь XX век Россия страдала, то от неумного безвольного последнего царя, сифилитика Ленина, параноика Сталина, полуграмотного Хрущева, малообразованных Брежнева, Горбачева и Ельцина. И конца этой галерее посредственностей и психически больных не видно — достаточно посмотреть на лица депутатов парла мента России. С имущественным цензом у них фактически (в обход закона) было неплохо. С образовательным — намного хуже. Половина зала ВС РФ блистала золотом генеральских и полковничьих погон. В СССР 60 тысяч предприятий работало на «оборонку». Из них 2 тысячи выпускали конечную продукцию («Известия», 13.03.1993) . Вся эта армада способна продуцировать мощное политическое лобби во всех структурах власти в России. И вот, оправившись от краха СССР, наш ВПК сумел-таки внушить общественному мнению России, нашей прессе и политическим деятелям необходимость «обновления» военной промышленности. В 1993 — 94 годах среди политиков России модным стало твердить, что негоже мол «своими руками губить то лучшее, что создала страна в области науки, техники, кадров и технологии». Под сомнение ставится сама идея массового перевода военных предприятий на мирные рельсы. Вместо конверсии, говорят, лучше увеличим выпуск уникального оружия на экспорт и тогда накормим всю страну. Но экспортные ожидания нашего ВПК — не более чем очередной наш блеф. Западная конкуренция на мировом рынке оружия и наша неспособность стабильно выдерживать мировой уровень продукции, помноженная на явные убытки от потери традиционных наших партнеров в лице «братских социалистических государств» и стран-оплотов мирового терроризма, не дадут нашему ВПК желаемых дивидендов. Наши бездарные генералы проиграли СССР, проиграют и Россию. Их эгоизм и недальновидность стали теперь уже не просто преступлением — ошибкой. Побросав (подарив, продав из-под полы) в странах СНГ горы вооружений, которых хватило на создание десятков противоборствующих армий, московские армейская верхушка и ВПК заголосили.
Пора, мол, Кремлю раскошелиться на закупки современных вооружений. Да кто же им родимым откажет. Хотя всем, даже нашему парламенту, было ясно, что нынешний ВПК стране не по карману. В начале 1992 года был принят Закон «О конверсии оборонной промышленности в Российской Федерации». Но до конкретных результатов было еще далеко. Из 77 млрд. рублей целевых кредитов предприятиям, выделенных государством на конверсию в 1992 году. по адресу дошла лишь половина, да и то с годичной (!) задержкой. 920 российских оборонных предприятий представили на конкурс в 1993 году свои предложения по конверсии; министерство экономики РФ отобрало лучшие и составило из них государственную программу конверсии до 1995 года. Здесь 14 приоритетных направлений. Государство обязалось выделить кредиты на перепро филирование военных предприятий, которые заявили о своем желании освоить выпуск гражданской продукции: самолеты, речные и морские суда, нефтяное оборудование, техника для строительства жилья и дорог, технологическое оборудование для легкой и лесной промышленности, торговли и общественного питания, бытовая домашняя техника, электроника («Красная звезда», 5.06.1993). У каждого советского человека подспудно жило ощущение, что «оборонка» способна выполнить любое задание. Скажем, преодолеть ежегодные наши потери уже собранных 20 — 25 млн. тонн зерна (плохое хранение) и тем самым отказаться от импорта зерна за валюту. Мол, если захотим, то сделаем. На фоне разваленной советской экономики «оборонка» представляла собой неплохо действующий механизм. Драматично другое. «Большинство директоров оборонных предприятий все еще убеждены, что их заводы находятся на уровне мировых стандартов», — заявил директор Центра конверсии и приватизации Института США и Канады РАН Геннадий Кочетков («Деловые люди», август 1993). По его мнению, главная проблема конверсии в нашей стране — управленческая. Статья называлась — «Готовы ли генералы ВПК командовать самостоятельно», т.е. без прежних указаний из министерского центра.
Конверсия была начата еще в 1989 году, когда при Горбачеве были установлены уровни снижения расходов на закупку оружия и военной техники до 1995 года. Более или менее успешно обстояли дела с сокращением выпуска военной техники: в 1989 и 1990 годах падение ее производства составило чуть ли не до 20 процентов ежегодно. А вот с освоением гражданской продукции, писал Николай Николаев («Деловые люди», август 1993), эти же военные заводы преуспели лишь с приростом в 1,5 процента в 1989 году и в 5 процентов — в 1990 году. Конверсионные предприятия сразу задышали на ладан «По единодушному мнению специалистов, конверсия оказалась делом на несколько порядков более сложным, чем казалось вначале», — отмечал Николаев По его расчетам достоверной является следующая позорная, страшная цифра: 72 процента НИОКР в стране проходили непосредственно по военному ведомству. А большая часть остальных тоже не были чисто гражданскими, так как делались по заказам тех же военных. Николаев изложил мифы, пестование которых было так дорого нашему ВПК (1) «о высоком качестве продукции наших военных заводов» — да откуда было взяться качеству, когда заводы оснащались в основном отечественным оборудованием и работали по отечественным технологиям, большинство из которых намного отстают от западных технологий, (2) «оборонка — как инкубатор идей и новинок для гражданских отраслей» — чрезмерная секретность на десятилетия тормозила путь новым технологиям от военных заводов к гражданским предприятиям, в то время как законодательный порядок в США определяет этот путь в один год; (3) «об огромном нашем опережении Запада в создании оружия, в космических исследованиях» — ближайший сподвижник Королева академик Мишин заметил, что «мы случайно обошли американцев. Еще не думая о полете человека в космос, советские ученые во главе с С.П.Королевым создали для доставки водородной бомбы межконтинентальную ракету гораздо большей мощности, чем она была нужна. Таким образом, нежданно-негаданно мы получили значительную фору в космической гонке и потому сумели запустить первый спутник и первого человека в космос.
Завороженные первыми успехами в космосе, мы не замечали, что разница в аналогичных запусках наших и американских астронавтов составляет всего несколько месяцев». С такой романтической официальной идеологией обновления ВПК (так это было на самом деле) реальный процесс конверсии растягивался на десятилетия. Перелом отчасти наступил лишь при Ельцине в 1992 году, когда правительство уменьшило бюджет на закупки вооружений и военной техники сразу на 68 процентов. Прибыль предприятий ВПК упала более чем вдвое. Конверсия без опыта, без денег обернулась появлением новых социальных проблем. Непосредственно в российском ВПК (не считая армии) занято было к 1993 году 12 млн., а с членами семей — 30 млн человек. Всего же так или иначе с работой на оборонный сектор связано до 70% населения страны. Милитаризацию советской экономики — до предела — хорошо объяснил армейский сержант призывникам: «Вы курите папиросы «Беломорканал», едите макароны. А знаете ли вы, что их диаметр — 7,62 мм (калибр патрона к стрелковому оружию). И если завтра война, мы мгновенно начнем выпускать патроны вместо макарон!» Обратный процесс — производство макарон вместо патронов (конверсия), — к сожалению, не так скор; требует 150 млрд. долларов капиталовложений на 15 лет, высвободит с оборонных предприятий до 16 — 18 млн. человек, создание рабочих мест для которых отнимет еще до 40 млрд. долларов («Деловой мир», 20.02.1993) . В 1992 и 1993 годах среднемесячная зарплата в ВПК была ниже, чем в остальных отраслях промышленности. Хотя на протяжении всей советской истории всегда было наоборот. Откуда взялась цифра в 150 млрд долларов? Ее назвал советник президента РФ по вопросам конверсии М.Малей. И требуют Эти миллиарды долларов директора оборонных заводов. Не желают они брать кредит в банке под какой-нибудь гражданский проект, а хотят, как всегда, получать бюджетные ассигнования, за просто так и без всякого риска, т.е. за счет налогоплательщиков. И есть второй момент: проведение конверсии поручено самому ВПК. Памятуя наши традиции государственной лжи и секретности, мы можем быть уверены, что Требуемые от общества эти 150 млрд. долларов будут потрачены как раз на перевооружение. Лучше вообще ничего не дарить «на конверсию», считает эксперт Игорь Скляров («Столица», № 46, 1992). И приводит один из печальных результатов. В 1991 году СССР произвел больше чем США: танков — в 4,5 раза, БТР — в 5 раз, пушек — в 9 раз. При том что по Договору об обычных вооружениях мы должны были эти виды оружия значительно сократить. А вот еще более фантастические данные, о которых напоминает Скляров. У американцев — три типа МБР наземного базирования и три типа морского. Англичане вообще сами ракет не создавали, закупили их у американцев. У нас же — семь (!) типов ракет наземного и еще семь (!) типов — морского базирования. Для чего, спрашивается? У американцев — 5 типов самолетов-перехватчиков. У нас — 8 типов. Там — 2 типа боевых танков, здесь — 5 типов. Все это наше безумное расточительство объясняется просто — за каждый принятый на боевую эксплуатацию «еще один» тип вооружений раздавались премии, звания, ордена, лампасы. А ведь каждый «еще один» тип — это колоссальные дополнительные и по сути бессмысленные расходы. «Мы обладаем огромным ядерным потенциалом, который служит пугалом главным образом для нас самих, но серьезной угрозы для реального агрессора в реальной войне представлять не может. Наша военная доктрина, стратегия и тактика, качество вооружений вполне проявились в конфликте у Персидского залива — выводы делайте сами». Скляров далее сожалеет, что в проектах новой военной доктрины России не было ни слова о принципах работы ВПК. Российская пресса полна стенаний по поводу судьбы ВПК. Но ведь разумный выход есть. Надо прекратить выпуск продукции на большинстве военных заводов, но персоналу продолжать платить в течение двух лет в стопроцентном объеме их обычных доходов для переквалификации и трудоустройства. Это и В.Селюнин, и Н.Шмелев предлагали. За два года сколько будет сэкономлено сырья и энергии. Можно и производственные площади сдавать в аренду, оборудование как-то использовать. Все эти богатства предстоит еще приватизировать; причем нынешние директора ВПК отнюдь не уверены, что акционеры и дальше оставят их в руководящих креслах. Отсюда явное желание директоров именно сейчас, до приватизации, вышвырнуть за ворота с пустыми руками как можно большее число работников. Директорское лобби ВПК настолько всемогуще в России, что может управлять политической верхушкой страны. Выступил, к примеру, в начале 1993 года министр иностранных дел Андрей Козырев с предложением использовать выручку от продажи оружия не для усиления ВПК, а на конверсию военных заводов. Директора «оборонки», наоборот, считают — и они может быть и правы по- своему, — что устаревшее оружие не продашь, а надо постоянно вкладывать огромные средства в модернизацию военного производства. Козырева наш ВПК очень не любит. Другие министры и сам президент, пишет видный экономист Василий Селюнин (парижская газета 4 Русская мысль», 12.03.1993) , полны решимости попробовать кормить страну за счет роста военного экспорта. Селюнин считает, что такие милитаристские перспективы почти гарантируют возрождение тоталитаризма, полное прекращение западной помощи, возобновлением гонки вооружений, откат начатых было экономических реформ. И через какое-то время наступит уже полный, окончательный крах России. Селюнин напоминает также высказывание в начале 1993 года начальника генерального штаба Михаила Колесникова — выступая в печати, он сказал, что на деньги от экспорта оружия особо рассчитывать не стоит, так как мировой спрос на оружие неуклонно снижается. Демилитаризация России — с полным отказом от ядерного оружия — принесла бы Западу столь огромную экономию средств на оборону, что мы вполне могли бы рассчитывать на действенную помощь в виде массированного притока иностранного частного капитала. Экс-президент Ричард Никсон говорил о возможном инвестировании в нашу экономику 300 млрд. долларов от американских предпринимателей. Селюнин не считает это пустыми посулами. Заводские цеха и земля, рабочие руки и жилье — с нашей стороны. Плюс их технология и оборудование для мирных производств. Мы было начали движение по этому пути. Первое правительство реформ сократило в 1992 году производство оружия в три раза, а танков в 38 раз. Высвобождающиеся ресурсы начали поступать в мирное производство. Результат: Гайдара и кучу министров вышвырнули в отставку; глава парламента обещал президенту России Даже утвердить в Верховном Совете России Договор СНВ — 2 в обмен на увольнение Козырева с поста министра иностранных дел; на 1993 год военный госзаказ увеличили, завалили растратную бездну тяжелой промышленности (заказы ВПК) дотациями и безвозвратными кредитами. Общество в России должно согласиться на отказ от ракетно-ядерного паритета с США. Почему нет? Ведь все страны так живут. Владимир Рубцов на страницах «Независимой газеты» (29 1.1993) прямо спрашивает, почему России нельзя принять безъядерный статус подобно таким процветающим державам, как Германия и Япония? Почему Украина, Казахстан, Беларусь встают на этот путь, а Россия нет? Почему именно Россия не может доверить США обеспечение глобальной безопасности на земле? За фасадом КПСС давно уже сложилась самостоятельная и решающая политическая сила, пишет Рубцов. Именно она, к примеру, сняла Хрущева с поста генсека за его попытку пообещать народу высший в мире жизненный уровень. Такая перспектива совершенно не совмещалась с наращиванием ракетно-ядерных и космических усилий. «До сих пор в перечне преступлений, совершенных за годы советской власти против народа, нет основополагающего — погони за военно-промышленным могуществом любой ценой», — справедливо заметил Рубцов. Голос таких, как Селюнин, Шмелев, Рубцов, Скляров практически не слышен в дружном рыкающем патриотическом хоре российской прессы всех политических направлений. ВПК достаточно могуществен, чтобы подкармливать и строго контролировать нищих российских журналистов и главных редакторов. Если рухнет этот заговор молчания российской прессы и телевидения вокруг ВПК, тогда общество сможет понять первопричину своих бед и страданий. Ведь СССР давно вышел на второе место в мире по объему промышленного производства и валового национального продукта, а по выпуску стали, добыче нефти, угля, газа и многого другого обогнал всех. А по уровню народного потребления, качеству жизни мы сегодня, как и вчера, занимаем последние места в мировой таблице. Обычный кухонный нож, термос, моторчик для мопеда, шариковую ручку, канцелярский клей, цветной карандаш — элементарные вещи, не говоря уже о телевизоре или компьютере, мы никак не можем научиться делать хотя бы на уровне «желтой сборки» (Малайзия, Филиппины, Гонконг, Китай и т.д.). При этом мы показываем по ТВ отечественные зенитные и противоракетные комплексы, «по эффективности превосходящие» американский «Патриот». Эксперт Скляров («Столица», № 46, 1992) отвечает на это, что такие рекламные ролики скромно умалчивают о многих деталях — «Пэтриот» проектировали в 1965 году, наше оружие хорошо стреляет на полигоне по авиационным мишеням, но вдвое тяжелее своих зарубежных аналогов Наши генералы-академики (в директорах ВПК у нас только такие) не желают признать, что конкурентоспособный мопед постро ить сложнее, чем танк, гражданский самолет — труднее, чем истребитель, что всей мощи ВПК не хватит для создания аналога итальянской легковушки «Фиат». Что и доказали в 60-х годах итальянцы, построив нам автозавод с нашими теперь «Жигулями» — «Ладами». А ВПК сумел освоить лишь выпуск в Ижевске легкового «Москвича», который «Жигулям» и в подметки не годится. Военные заказы, особенно наиболее дорогостоящие надо переводить на конкурсную основу. То есть отказаться от секретности, допустить участие иностранных фирм, выбирать самый оптимальный по качеству и по цене проект. Так делают во всем мире, так было и в России до 1917 года. А сейчас на каждой «теме» в ВПК и в милитаризированной науке кормится сонм бездельников, и заказчик (армейский генерал) охотно берет за государственные деньги у производителя (директор-генерал) то, что ему не очень нужно, или даже заведомо заведомую халтуру Завеса секретности покрывала все. Приватизированный ВПК будет, наверное, меньше транжирить наши деньги; к 1995 году только 5 — 10 процентов предприятий отрасли останется в государственной собственности, считает председатель комитета по оборонным отраслям промышленности Российской Федерации Виктор Глухих («Деловые люди», август 1993). Но к началу 1994 года акционирование в ВПК затронуло лишь отдельные неключевые заводы, да и там прошло чисто формально. Советник президента РФ по вопросам конверсии Михаил Малей напомнил («Московские новости», 21.02 1993), что руководители Минобороны не скрывают — уже закупленного оружия и боеприпасов нам хватит на восемь лет войны. Выход из этой фантасмагории, по Малею, в том, чтобы «ввести новый принцип — на зарубежный рынок идет новая техника, российская армия получает новейшую». На вопросы журналиста «МН» о перспективах привлечения иностранного капитала, Малей ответил, что закона о гостайне нет, и Иностранцев вообще могут не пустить за забор военного завода или КБ. Нет закона о земле, и иностранец не может купить ее. Нашему ВПК не разрешают делать имущественные вклады в совместные с иностранцами предприятия. Завод купить иностранец тоже не может по тем ценам, по которым это могут сделать российские предприниматели. Нужно сделать аудит, сертификацию по 17 параметрам всех предприятий ВПК, чтобы определить их реальную, а не условную стоимость; что займет не менее трех лет, потребует западной помощи (1500 иностранных консультантов) и усилий 40 тысяч наших специалистов. Драма наша в том, что подход Малея, Глухих и К° — навязывание налогоплательщику на содержание военных структур, нужных не для обороны России, а для поддержания ее статуса великой державы. Малей в статье «Реформа ВПК» в «Независимой газете» (27.08.1993) трактует проблему только под таким, политическим углом зрения. Ну, конечно, он прав, когда говорит, что в России надо принять нормальное налоговое законодательство, стимулирующее производителя. Последний должен быть уверен, что деньги для него от соседнего завода или из-за границы дойдут за три дня, а не за три месяца. Нельзя также изгонять долларовые расчеты, так как счет в инфляционных рублях наносит участникам сделок явные убытки. Малей сожалеет и о том, что разогнали многих чиновников-профессионалов. А новые, «хорошие люди», не умеют руководить, навыков у них нет. Зато страх оказаться на улице заставил промышленных директоров крутиться. И сейчас они за два месяца, а не за 15 лет, внедряют в производство новые разработки. Но для частного капитала, пусть даже отечественного, двери военных заводов или институтов по-прежнему закрыты. Нет шлейфа малых предприятий вокруг больших оборонных заводов, которые помогали бы перерабатывать отходы, создавать новые рабочие места и т.д. Генералы-директора с болью в сердце воспринимают новации: в 1988 году, к примеру, они поставили в армию 2800 танков, а в 1992 году Минобороны России закупило всего 20. В 1992 году Россия впервые за 75 лет не заложила ни одного корабля. Кокошин («Мегаполис-экспресс», 27.01.1993) также считает основной целью военно-технической политики на ближайшую перспективу — «прежде всего поддержание в рабочем состоянии того, чем располагают войска, модернизация оружия и техники, хорошо себя оправдавших». Кокошин, единственное гражданское лицо среди верхушки Минобороны России, назвал еще один ресурс огромной экономии — «существенное сокращение мобилизационных возможностей; консервация резервных мощностей при ускоряющемся обновлении техники являет собой порочную практику, даже если бы у нас были на это средства» («Двадцать четыре», 23.03.1993). У нас до сих пор на военных складах хранятся несметные обновляемые залежи станков, транспортных средств, сырья, готовой продукции, продовольствия... на случай войны. По мнению Малея («Известия», 21.04.1993) «из наших головных оборонных НИИ и НПО могут смело выходить на мировой рынок с сегодняшними разработками процента полтора. Глухих считает, что рассекречивание большинства военных технологий, т.е. передача их в гражданские отрасли, также даст немалый экономический выигрыш («Деловые люди», август 1993). Кокошин в разработанных под его руководством «Основах национальной инду стриальной политики России» («Россия», 7.10.1992) напоминает, что общий уровень гражданской индустрии на Западе вот уже 30 лет как является куда более передовым, чем военный сектор. Алексей Шулунов, президент лиги оборонных предприятий России, отмечает («Российские вести», 29.12.1993), что даже высокие технологии сами по себе не гарантируют мирового уровня нашего военного экспорта. К тому же и системы стандартов у нас и в остальном мире не только не совпадают, но и разрыв между ними постоянно увеличивается. Сервисное обслуживание уже проданной техники у нас хромает, мягко выражаясь. Маркетингом не умеем мы за границей заниматься, считает Шулунов. Он и все его вышепоименованные коллеги по ВПК и армии озабочены лишь тем, как остаться на плаву, не свернув военное производство. Никто из военных или промышленных генералов в России не сказал сегодня: немедленно прекратить производство всего, что не нужно, наша святая обязанность. Нет до сих пор в России заявленной доктрины оборонной достаточности. И все это не случайность. В сводках Госкомстата, в большинстве хозяйственных законодательных актов и правительства и Верховного Совета (к примеру: закон «О залоге», «О банкротстве», антимонопольное законодательство) вообще отсутствует упоминание о ВПК, который составляет 80% промышленного потенциала России, считает Виктор Рассадин из «Независимой газеты» (31.08.1993). Следовательно, как бы в убыток не работал оборонный завод, за долги его не заложишь, банкротом не объявишь, т.е. из экономической реформы он как бы выпадает. Несмотря на героические усилия правительства Гайдара, конверсии у нас де-факто нет. Есть только истеричное прямо-таки желание вывезти наше оружие за границу и продать его там первому «встречному. Боссы ВПК при этом и не заикнутся о том, что продажа оружия не только пополняет их карман, но и затрагивает интересы безопасности всего мира. У мировой торговли оружием есть Свои правила игры, в которые мы со своими идеологическими предпочтениями и демпинговыми ценами никогда не вписывались. И Запад сделает все, чтобы нас на этом военном рынке не было. А каждый полученный нами миллион долларов за оружие автоматически вычитывается из той суммы западной помощи, которая еще пока нам поступает в виде низкопроцентных кредитов, даров и отсрочек по выплатам займов и процентов к ним. Мы не знаем куда девать миллионы тонн (!) боеприпасов с истекшим сроком годности. Любой вид их утилизации или уничтожения обходится в итоге раза в 3 — 4 дороже их производства. По всей территории СНГ наши грандиозные арсеналы разворовываются» а потом, конечно же, поджигаются, дабы замести следы преступления. Все это ужасно. Но что бы сказало мировое сообщество, если завтра под разными предлогами эти снаряды, мины, торпеды, патроны, боеголовки и ракеты расползутся по «третьему миру» практически за бесплатно? Хоть и просроченные, эти боеприпасы взорвут что угодно. В 1991 году в России было переработано 10 тысяч тонн боеприпасов, в 1993 году смогли утилизировать 60 тысяч тонн. Расчеты же свидетельствуют («Независимая газета», 28.08.1993): надо расширять специальные производства с уникальной технологией для того, чтобы утилизировать по меньшей мере 300 тысяч тонн боеприпасов в год. В 1993 год всемогущий ВПК сумел добиться от президента РФ подписания двух указов о легализации практически для всех желающих права на покупку и использование личного огнестрельного и газового оружия. Такого в СССР никогда не было. Оба указа открыли ди- ректорам-генералам огромный рынок на просторах России. Да плюс к тому и парламент принял первый за всю историю России и СССР закон «О частной детективной и охранной деятельности». Причем разработчики указов умудрились обставить дело так, что зарегистрировать в милиции фактически можно лишь отечественные образцы стрелкового оружия и боеприпасов к ним. На любом углу безо всяких справок можно теперь и бронежилет купить, и подслушивающее устройство, и баллончик с акустической насадкой, и наручники.
<< | >>
Источник: Георгий ВАЧНАДЗЕ. ВОЕННЫЕ МАФИИ КРЕМЛЯ. 1994

Еще по теме Кроссовки выпускать труднее, чем парашюты:

  1. Кроссовки выпускать труднее, чем парашюты