Л.В.Смирнягин, МГУ им. М.В. Ломоносова РЕГИОНАЛЬНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ И ГЕОГРАФИЯ

Российский социолог А.Ф.Филиппов писал: «Социология пространства на самом деле развивается, но не столько социологами, сколько географами. Здесь, в общем, все логично: если географию понимать как «науку о пространстве», а социальную географию - как науку о человеческом поведении в пространстве, о размещении в пространстве социальных институтов, о планировании пространства, о перемещениях людей, в конце концов, об их представлениях о пространстве, то область социологии пространства будет, кажется, почти исчерпана»380.

Эти слова звучат весьма лестно для географов. Однако их мог написать только человек, мало знакомый с истинным положением дел в современной российской географии. Нашу науку принято разделять на две разные части - физическую, посвящённую природным явлениям, и некую вторую часть, посвящённую явлениям общественным. За рубежом эту вторую часть почти повсеместно называют «гуманитарной географией» (human geography, geographie humaine и т.д.), а у нас - экономической географией, и это очень показательно. Ведь на самом деле экономическая география есть лишь часть гуманитарной, под куполом которой находятся также география культурная, социальная, политическая, однако российская «вторая часть» настолько жёстко ориентирована на чисто экономические проблемы, что подобный «надвиг» частного термина на общее понятие может показаться вполне правомерным. В советской экономической географии человек слишком долго трактовался почти исключительно как трудовой ресурс, как «фактор рабочей силы», а все социокультурные (а уж тем более политические) стороны его деятельности либо вовсе не принимались во внимание, либо находились на самом краю поля зрения географии. Эта «особенность» советской географии не преодолена до сих пор.

Неудивительно, что отечественная гуманитарная география сильно отстала в исследовании большинства тех вопросов, которые лежат за пределами сугубо экономической проблематики, притом отстала и от своих зарубежных коллег, и от мейнстрима всех социальных наук, в том числе и в собственном отечестве; и если бы А.Ф.Филиппов был известен как знаток положения дел в нашей социальной географии, то его слова в её адрес можно было бы счесть горькой иронией.

Неудивительно, что в нашей географии встал вопрос о заимствовании опыта зарубежных коллег и смежных социальных наук как единственном способе быстрого преодоления своей отсталости. Два главных источника заимствования были очевидны - это опыт западных коллег и багаж социологии (как отечественной, так и зарубежной).

В зарубежной географии проблема региональной идентичности пользуется большим вниманием, в её исследовании принимают активное участие учёные с большим авторитетом, который порою выходит далеко за рамки самой географии. В англоязычной географической литературе сложилась целая традиция писать книги на эту тему под названиями, где обыгрывается созвучие терминов space (пространство) и place (место)381. Начало этому положил знаменитый американский географ и культуролог Джон Бринкерхофф Джексон (1909-1996)382, затем И-Фу Туан издал в 1977 году книгу «Пространство и место», которая стала настоящей классикой и в географии, и в культурологии383. К толкованию региональной идентичности обратилось немало географов самой высокой репутации. Среди них в первую очередь нужно отметить Дэвида Харви и Эдварда Соджи, чьи книги вышли в один год (1988) и под сходными названиями (соответственно «Условия постмодерности» и «Постмодернистские географии)384. В современной мировой географии это, пожалуй, два исключительных примера того, как влияние сочинений географов распространилось далеко за пределы самой географии; для нашей темы важно то, что это влияние было в немалой степени связано именно с географической трактовкой идентичности - и местной, и региональной. Примером обратного влияния на эту тематику (извне на саму географию) можно счесть труд Анри Лефебра385 под характерным названием «Производство пространства», который снискал огромную популярность у географов Запада. В сугубо географическом плане эту тему детально трактовали такие крупные зарубежные географы, как, например, Э. Релф, Д. Грегори386 или Р. Сэк из университета штата Висконсин, выступивший с двумя работами на грани географии и социальной психологии - «Человеческая территориальность» и «Хомо географикус»387. К этим авторам постоянно обращаются почти все, кто исследует феномен региональной идентичности (в частности, упоминавшийся А. Филиппов рекомендует их сочинения студентам, которые в Высшей школе экономики слушают его курс «Социология пространства»).

Увы, у всех этих зарубежных сочинений есть, на взгляд отечественного географа, существенный недостаток, даже порок: для них региональная

идентичность почти всегда - это некий весьма интересный, но второстепенный, почти забавный признак современного человека, находящийся в одном ряду с такими культурными явлениями, как фольклор, местная кухня, обряды, особенности костюма. У них нет попыток построить на этой основе то особое понимание территориальной самоорганизации общества, к которому стали тяготеть некоторые российские географы388. Это резко (пожалуй, чрезмерно) снизило наш энтузиазм по заимствованию багажа, накопленного в этой области за рубежом.

Заимствование же у социологов с первых же шагов стало приводить ко всё большему разочарованию. Быстро выяснилось, что в социологии с давних пор сложилась целая традиция пренебрежительного отношения к пространству. Она идёт ещё от таких классиков социологии, как американец Т.Парсонс, немец Г.Зиммель, француз Э.Дюркгейм. В наше время по статьям российских социологов постоянно бродит цитата из П.Бергера и Т.Лукмана, повторяемая, словно мантра: «Мир повседневной жизни имеет пространственную и временную структуры. Пространственная структура здесь нас мало интересует. Достаточно сказать лишь то, что она имеет социальное измерение благодаря тому факту, что зона моих манипуляций пересекается с зоной манипуляций других людей. Гораздо важнее для нашей цели временная структура»389. Тот же А.Филиппов с удовольствием цитирует Г.Зиммеля - своего предшественника в разработке социологии пространства: «Граница - это не пространственный факт с социологическим воздействием, но социологический факт, который принимает пространственную форму. Пространство само незначимо. Это люди придают ему смысл и действуют соответственно». И сам наш автор вторит Зиммелю почти в тех же выражениях: «."пространство" представляет собой социальную и научную метафору». "социальное пространство" - удобное, но все-таки лишь иносказательное выражение, подобно "социальной дистанции" или "социальной лестнице"390.

Географу подобные утверждения кажутся весьма странными. Несколько лет назад мне довелось написать по этому поводу (в большом раздражении) следующее: «По Филиппову получается, что социальные взаимодействия не зависят от того, на каком расстоянии друг от друга находятся акторы. По Парсонсу, безразлично, что за пространство лежит на этом расстоянии, - океан или суша, враждебное или дружественное государство, оснащено оно средствами связи или нет. По Дюркгейму, неважно, соседствуют ли акторы друг с другом или разделены другими акторами. По Зиммелю, чувство идентичности, этот душевный порыв, одолевает людей вне зависимости от того, живут ли они территориально сплочённой

403

группой или растворены в других группах»391.

Возможно, для социологов и политологов пространство и связанная с ним региональная идентичность сильно заслонена идентичностью этнической, которая кажется им гораздо более мощной; региональная идентичность выглядит нередко как некое производное от этнической. Если это так, то это грубая ошибка: у этих идентичностей принципиально разные механизмы возникновения и существования.

А.Филиппов объяснил это по-своему: в пространстве размещаются лишь протяжённые вещи, а действие, процесс не имеют такового измерения. Книга, говорит А.Филиппов, может размещаться в магазине, покупатель и продавец - тоже, но сама покупка - нет. Отсюда следует, что все социальные явления как бы равнодушны к пространству. И А.Филиппов замечает: «Вот почему знаменитый американский теоретик Т. Парсонс, которому поклонялось целое поколение советских социологов, полагал, что для анализа действия пространство вообще значения не имеет»392.

О подобной аберрации приходится лишь сожалеть. Ведь там, где социологи всерьёз воспринимают пространство, они добиваются больших успехов, исключительно важных и для самой географии. Достаточно упомянуть Энтони Гидденса с его «локалами» или Мишеля Фуко с гетеротопией и гетеротопологией. Наша отечественная социология даёт немало неплохих примеров такого рода. Не претендуя на сколь-нибудь полный список таких удач (с точки зрения географа), упомяну недавнюю диссертацию М.Назукиной393, книжку В.Богомякова про тюменскую идентичность и статьи его «землячки» Н.Галактионовой394, работы нижегородца А. Макарычева395: счёт российским авторам, работающим по этой тематике вне географии, идёт уже на десятки. Особо следует отметить современную разработку понятия «социальное пространство» А.Филипповым; я берусь утверждать, что со времён В.П.Семёнова-Тян-Шанского никто из российских географов не философствовал о географическом пространстве так успешно и глубоко, как А.Филиппов.

Увы, почти все социологи и политологи страдают одним и тем же пороком (с точки зрения географов, конечно, не более): они твёрдо уверены, будто бы в социальных науках пространство можно выводить за скобки - хотя бы потому, что оно якобы не обладает собственными свойствами и нейтрально по отношению к социальным процессам. Для географов это, разумеется, неприемлемо. Поэтому им пришлось самостоятельно осваивать методологию региональной идентичности, исходя из базовой посылки, которая чужда почти всем социологам: социальное пространство обладает собственными свойствами, опосредующими социальные контакты людей, и состоит из районов или районоподобных частей, в рамках которых замыкается основная часть таких контактов, и которым адресована региональная идентичность местного населения. Активность российских географов в

этой области стала заметной лишь на исходе прошлого века396, и лишь после его окончания она получила своего рода институционализацию благодаря серии защищённых по этой теме диссертаций по географии.

Особо знаковой в этом отношении стала защита докторской диссертации М.Крылова в 2007 г.; позже она была издана в виде монографии397. М.Крылов показал, что региональная идентичность - автономный культурный феномен, который сравнительно мало зависит от экономического развития территории или от культурного уровня обладателя идентичности. Для географов это имело большое методологическое значение, заведомо ориентируя исследования по региональной идентичности, так сказать, вглубь вместо того, чтобы искать ей главные объяснения за пределами собственно географических реалий. С этим был тесно связан другой столь же важный тезис автора - о т.н. «позиционных факторах», то есть географических обстоятельствах, которые играют большую роль не только в пространственной ориентации индивида, но и в складывании его системы ценностей. Тем самым он вывел региональную идентичность на уровень основных условий формирования индивида как такового.

М.Крылов открыл в нашей географии весьма содержательную полемику с теми, кто видит в региональной идентичности нечто рудиментарное, маргинальное, остаточное от уходящей в прошлое культуры; по этой логике, региональная идентичность в России носит якобы прежде всего компенсаторную функцию для провинциалов, которые угнетены своей провинциальностью по сравнению с уровнем жителей российских столиц. М.Крылов убедительно показал своим исследованием, что региональная идентичность - вполне здоровое отражение современной культуры россиян, что она развивается в ответ на перемены в общественной жизни, а вовсе не уходит на второй план под напором пресловутой глобализации. В то же время региональная идентичность не тождественна сепаратизму. В культурной географии Запада (особенно в американской) давно доказано, что региональная идентичность лишь укрепляет идентичность общенациональную, но в нашей стране всё ещё очень широко распространён предрассудок, согласно которому любовь к малой родине умаляет любовь к большой, а при сильном чувстве, мол, рождает сепаратизм.

Непосредственно по региональной идентичности географами были защищены всего две кандидатские диссертации - С.Павлюком и А. Гриценко398. Однако число географов, которые так или иначе затрагивают эту тему, стало уже внушительным; перечислять их имена и труды значит занять этим перечислением несколько страниц, что не входит в планы автора. Тем не менее, нужно упомянуть хотя бы тех, кто работает в этой области наиболее активно. Это, конечно же, Д.Замятин, автор

нескольких монографий и множества статей, в которых проблемы региональной идентичности постоянно присутствуют в рамках обсуждения широких вопросов культурной географии399. Вокруг него сложилась группа географов, работающих в сходном ключе (через призму культурных образов регионов и городов) - И.Митин, О.Лавренова, Н.Замятина, В.Чихичин из Ставрополя и др.

Немало написал о региональной идентичности и регионализме в России (и в монографиях, и в статьях) наш ведущий теоретико-географ Б.Родоман, а также его ближайший соратник

В.Каганский. Несколько работ непосредственно по региональной идентичности опубликовали Р.Туровский и Н.Петров. Сборник «Идентичность и география в современной России», изданный в Санкт-Петербурге в 2003 г., может служить своего рода смотром географических сил, «мобилизованных» на изучение этой

проблемы400.

Обзор подобной литературы показывает, что общий подход географов к региональной идентичности в целом вполне соответствует тому дискурсу, который сложился у социологов и культурологов относительно идентичности вообще. Обычно она понимается географами как чувство принадлежности к общности людей, сложившейся на определённой территории, и как возникающая из-за этого солидарность с земляками по причине совместного проживания на одной территории в данный момент или в прошлом. Поставив себе задачу создать «коллекцию» целей, ради которых, по мнению географов, у человека возникает региональная идентичность, я насчитал шесть: страховка от социальных бедствий в надежде на защиту индивида избранной группой; удовлетворение психологической нужды в солидарности с себе подобными; разделение с группой ответственности за свои социально значимые действия; отличение своих от чужих; прогнозирование поведения других людей по шаблону представлений об их региональных идентичностях; самопознание, осознание собственных качеств по контрасту с качествами других (вы не знаете, что вы блондин, пока не встретите брюнета). Всё это достаточно похоже на другие типы идентичности.

Некоторые из упомянутых выше российских географов показывают на конкретном материале, что региональная идентичность, как и другие типы идентичности, может существовать и в активной форме, когда она возбуждена, например, внешним давлением на территориальную общность людей, и в скрытом (дормантном) состоянии, особенно если её носителям ничто не угрожает, и такую региональную общность приходится буквально извлекать из её носителей с помощью разных ухищрений, придуманных исследователями.

Географы не раз замечали, что в самом центре культурного района региональная идентичность зачастую «дремлет» или вовсе «спит», потому что не повергается испытаниям, а на окраинах ареала, на его рубежах она сплошь и рядом оказывается активированной постоянными контактами с другими региональными идентичностями. Из-за этого крупные города, сложившиеся на стыках разных культурных районов, становятся ареной взаимодействия разных региональных

41 3

идентичностей, и взаимодействие это далеко не всегда протекает спокойно401; это ставит перед городской жизнью особо важную культурную роль сплочения региональных идентичностей, проторяя им путь к идентичности общенациональной. В связи с этим для географической литературы стало почти традиционным поднимать вопрос о «многоэтажной идентичности» (в России - вслед за тезисом Б. Родомана - о «многоэтажном патриотизме»). В американской географии не раз было описано то, как в сознании типичного жителя западной части штата Массачусетс органично умещаются представления о том, что он - житель Беркширских холмов, он же житель Массачусетса, Новой Англии, он же северянин, и это нисколько не мешает ему гордиться тем, что он гражданин Соединённых Штатов Америки. Подобным образом слесарь может одновременно чувствовать себя и рабочим, и «трудящимся» вообще, а географ - и учёным, и «работником умственного труда» вообще; многое тут зависит от того, с кем приходится иметь социальный контакт.

Американский опыт показывает, что такая идентичность далеко не всегда связана с солидарностью носителей друг с другом. Если чернокожий уроженец Алабамы встретит в Нью-Йорке белого земляка, то он почти наверняка заподозрит его в расистских предрассудках и предпочтёт общаться с белыми «чужаками» - жителями Нью-Йорка, поскольку жителям этого северного города расизм не свойственен. Подобное отчуждение присуще и многим другим видам идентичности; слесари или географы могут не только сотрудничать, но и соперничать в борьбе за рабочие места, зарплату или репутацию. В этой связи было замечено, что любовь к своему месту порою становится скрытым чувством, потому что сочетается с известной неловкостью и даже стыдом за «географию» своего происхождения; типичный пример - деревенские в городе. Тем самым региональная идентичность, как и другие виды, может оказаться источником серьёзных фрустраций и мотивом социальной агрессии.

Наряду с этими чертами, которые роднят региональную идентичность с другими видами, географы отмечают и некоторые её особенности. Чаще всего подчёркивают её относительную простоту. Она легко воспринимается при попытках насадить её сверху. Её лозунги легко понять и принять, особенно в периоды, когда общество находится в переходе от одного состояния в другое и прочие виды идентичности как бы размыты. Именно такой была Россия в годы перестройки и реформ. В сборнике очерков по политической географии «Весна-89» отчётливо показано, что во время первых демократических выборов в нашей стране региональная идентичность была самым распространённым видом политического сплочения, потому что идеологические и партийные предпочтения избирателей были крайне расплывчатыми402. Географам важно подчёркивать, что региональная идентичность гораздо старее (можно сказать, древнее), чем этническая или тем более национальная. Об этом, кстати, весьма доказательно писал Э.Хобсбаум403.

Региональная идентичность основана, как правило, на сугубо позитивных чувствах любви к малой родине, её эмоциональное представление связано с милыми сердцу носителя образами. Правда, некоторые социологи (например, А.Макарычев) утверждают, что региональная идентичность связана с обязательным представлением о своём оппоненте, однако наши исследования этого не подтверждают. Более того, они указывают на то, что региональная идентичность особенно эффективна для сплачивания весьма разнородных общностей и идентичностей поверх разделяющих барьеров, она делает это значительно легче, чем лозунги типа «пролетарии всех стран, соединяйтесь». Метафорическим символом этого явления может служить стадион, на котором зрители истово и единодушно болеют за местную команду, невзирая на то, что среди них есть и пролетарии, и респектабельные представители высшего общества, и бомжи, и состоятельные служащие соседних банков. Это сплочение выходит далеко за пределы таких простецких явлений, как футбол и его болельщики, оно отчётливо проступает в политической жизни, оно способно мобилизовать «земляков» на общественные акции, поставляя лакомую добычу и народным героям, и беззастенчивым демагогам.

Российские географы могут предъявить некоторые достижения в исследованиях по региональной идентичности. Здесь есть два поля деятельности - теоретизация и полевые исследования. Обычно авторы работают в одном из них, лишь у М.Крылова и С.Павлюка эти направления сплавлены воедино.

В области теоретизации выделим два наиболее важных аспекта. Во-первых, это выведение самого понятия региональной идентичности на более высокий уровень и понимание её как основы территориальной самоорганизации общества. В этом, как мне представляется, российская география существенно опережает западную. Во-вторых, это разработка понятия вернакулярных (обыденных) районов: они есть плод общественного сознания, а не результат обработки статистики учёным, это т.н. «вторая реальность», имеющая гигантское влияние на социальную практику. Сам по себе это термин западный, и у нас внедряется не без труда404, в том числе потому, что в западной традиции он воспринимается как нечто близкое этнографии, воспринимается в виде какой-то социальной патологии, приводящей к искажённому представлению о «реальном» пространстве. Российские географы стараются как можно тщательнее очистить этот термин от следов пребывания в подобном дискурсе.

В полевых исследованиях сложились две школы. Одна из них сформировалась вокруг М.Крылова и посвящает себя опросам жителей российских регионов, городов и местностей, делая упор на образованную их часть и на тщательное картирование полученных результатов. На этом материале отрабатываются некоторые гипотезы общегеографического порядка (например, у А.Гриценко - проблема влияния естественных и исторических рубежей на региональное самосознание жителей). Другая ведёт своё начало от студенческих полевых практик географического факультета МГУ, во время которых студентам под руководством С.Павлюка удалось разработать и отточить оригинальную методику наблюдений за дифференциацией городского пространства в сознании местных жителей. Эта методика с успехом применялась в исследованиях таких российских городов, как Пермь, Хабаровск, Ставрополь, Пятигорск, а также нескольких городов Центральной и Северной Европы; К.Пузанов использует её для сравнения ряда российских и американских городов.

Число российских географов, посвящающих свою деятельность проблемам региональной идентичности, достигло уже того количественного порога, за которым можно говорить о складывании полноценной научной дисциплины. Об этом косвенно свидетельствует и то, что среди этой группы учёных уже начались разногласия и дискуссии, которые были неуместны в тот период, когда участникам приходилось совместно доказывать другим коллегам правомочность своих занятий. Здесь наметилось три основные темы дискуссий. Первую из них можно описать с помощью терминов М.Назукиной «конструктивизм» и «антиконструктивизм»: конструктивисты полагают, что региональная идентичность «изобретается» культурной или политической элитой ради специальных целей и насаждается среди граждан, антиконструктивисты утверждают, что она складывается в сознании граждан стихийно, под действием особенностей среды обитания и событий общей истории. Подавляющее большинство социологов, по-видимому, конструктивисты, у географов же преобладает антиконструктивистский подход, хотя некоторые из них его не придерживаются (например, С.Павлюк).

Вторая тема - это т.н. аспатиальность русской культуры. Автором этого термина и связанного с ним понятия является автор этой статьи, ему издавна оппонирует М.Крылов. Тезис об аспатиальности утверждает, что в русской культуре по сравнению с некоторыми другими (например, с американской) существенно ослаблено (хотя и не вовсе отсутствует) чувство пространства, ослаблена реакция на главные его свойства - на расстояние, на границу, на место; благодаря этому русским удалось охватить своей государственностью гигантские пространства, но это сильно затрудняет им освоение этих пространств. М.Крылов, возражая, приводит много фактов, противоречащих этому представлению. В последнее время точки зрения сближаются, потому что в России в самом деле идёт активный процесс развития региональной идентичности; Крылов видит в этом возрождение былых качеств русской культуры, а Смирнягин - появление новых.

Третья тема связана с попытками автора этой статьи довести до логического финала наше представление о региональной идентичности как основе территориальной самоорганизации общества. В этом свете районирование каждой страны должно строиться не на статистических и тому подобных изысканиях географов, а на исследовании присущих данному обществу вариантов региональной идентичности, будь она активной или дормантной. Главный аргумент в пользу этого представления о районировании заключается в том, что общество ведёт себя в пространстве в соответствии с собственным представлением о нём, как бы сильно ни отклонялось оно от представлений учёных о «реальных» районах. Эта идея была изложена в развёрнутой форме в докторской диссертации автора405. Увы, в российской географии оно встречает сейчас больше возражений, чем поддержки. Несогласие с этой позицией высказывает наш ведущий специалист по историкокультурной географии В.Стрелецкий. Нашим «классическим» экономико-географам трудно принять мысль о том, что районирование страны может быть основано на чём-то ином, нежели различия в развитии производительных сил. Р.Туровский вообще отрицает объективное существование районов (как бы вослед чисто американской традиции).

В заключение хочется выразить надежду, что развитие географических исследований по региональной идентичности и ознакомление с ними социологов позволит последним «излечиться» от пренебрежения реальным земным пространством с его метрикой и топологией, вернуть значение трём главным ипостасям географического пространства - протяжённости, месту и границе. Кто знает - а вдруг это спровоцирует какие-то подвижки в самой методологии социологических исследований. По этому поводу вспоминается крылатая фраза Б.Родомана, сказанная им много лет назад: если вы размышляете в правильном направлении и делаете это достаточно долго, то неминуемо приходите к мысли, которая давно известна на Западе. На Западе же география сейчас в большой моде, и это знаменует капитальный сдвиг в эпистемологии: два века в науке господствовал интерес к процессам, то есть ко Времени, а «нынешняя эпоха, - сказал ещё в 1967 году Мишель Фуко, - будет, наверное, прежде всего эпохой пространства». То есть географии.

<< | >>
Источник: И.С.Семененко, Л.А.Фадеева, В.В.Лапкин, П.В.Панов. Идентичность как предмет политического анализа. Сборник статей по итогам Всероссийской научно-теоретической конференции. М., ИМЭМО РАН, - 299 с.. 2011

Еще по теме Л.В.Смирнягин, МГУ им. М.В. Ломоносова РЕГИОНАЛЬНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ И ГЕОГРАФИЯ:

  1. Б.Б. Берсанова, МГУ им. М.В. Ломоносова МАКРОРЕГИОН КАК ПРОСТРАНСТВО ИДЕНТИЧНОСТИ: ОПЫТ СКАНДИНАВИИ
  2. Н.Ю. Замятина, МГУ им. М.В. Ломоносова ТЕРРИТОРИАЛЬНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ: ТИПЫ ФОРМИРОВАНИЯ И ОБРАЗЫ ТЕРРИТОРИИ
  3. М.П. Крылов, Институт географии РАН К ТЕОРИИ РЕГИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ (ПО МАТЕРИАЛАМ ЕВРОПЕЙСКОЙ РОССИИ)
  4. Гриценко А.А., Институт географии РАН ИССЛЕДОВАНИЕ РЕГИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ ОКРАИНЫ (НА ПРИМЕРЕ РОССИЙСКО-УКРАИНСКОГО ПРИГРАНИЧЬЯ)
  5. Г. Я. Солганик. Язык СМИ и политика. — М. Издательство Московского университета; Факультет журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова. — 952 с., 2012
  6. Часть IV. Идентичность в пространственном измерении: теоретические аспекты. Региональная и локальная идентичность в системе политической самоидентификации россиян
  7. А.А. Гончарик, ИНИОН РАН ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ ФОРМИРОВАНИЯ РЕГИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ
  8. Региональные аналитические сообщества: особенности формирующейся идентичности
  9. Ю.С. Семина, Уральский государственный университет ФРАНЦИЯ ПЕРЕД ВЫЗОВАМИ РЕГИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ
  10. М.В. Назукина, Пермский государственный университет ИСЛАМСКИЕ ПРАЗДНИКИ КАК МЕХАНИЗМ КОНСТРУИРОВАНИЯ РЕГИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ В РОССИИ
  11. А.Ю. Чистяков РЕГИОНАЛЬНАЯ ГЕРАЛЬДИКА И ИДЕНТИЧНОСТЬ: ЭТНИЧЕСКАЯ СИМВОЛИКА В ГЕРБАХ РЕСПУБЛИК РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
  12. А.Г. Большаков, Казанский (Приволжский) государственный университет ФОРМИРОВАНИЕ РЕГИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ ЮЖНОГО КАВКАЗА В УСЛОВИЯХ ДИВЕРСИФИКАЦИИ ПОСТСОВЕТСКОГО ПРОСТРАНСТВА
  13. О.Б. Подвинцев, Институт философии и права УрО РАН, Пермский филиал РЕГИОНАЛЬНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ В ДЕ-ФАКТО ДВУНАЦИОНАЛЬНЫХ СУБЪЕКТАХ РФ: КОНКУРЕНТНЫЙ ПОТЕНЦИАЛ И ПОПЫТКИ СТИМУЛИРОВАНИЯ
  14. Часть II. Идентичность в глобализирующемся мире. Политическая идентичность и политика идентичности: акторы и стратегии
  15. А.В. Михалева, Институт философии и права УрО РАН, Пермский филиал РЕГИОНАЛЬНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ИСЛАМСКОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ В ПЕРМСКОМ КРАЕ
- Внешняя политика - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социология политики - Сравнительная политология -