Партизан как прусский идеал 1813 года и поворот к теории

Не прусский солдат и не стремящийся к реформам кадровый офицер прусского генерального штаба, а прусский премьер-министр Бисмарк оказался тем, кто в 1866 г. против Габсбургской монархии и бонапартистской Франции «хотел взяться за любое оружие, предлагаемое нам раскрепощенным национальным движением не только в Германии, но и в Венгрии и в Богемии», чтобы не понести поражения.
Бисмарк был полон решимости привести в движение Ахеронт. Он охотно употреблял классическую цитату Ache- ronta movere29*, но он приписывал это, конечно, с большей охотой своим внутриполитическим противникам. Как прусский король Вильгельм I, гак и шеф прусского генерального штаба Мольт- ке были далеки от ахеронтских планов; нечто подобное должно было казаться им жутким и даже пепрусским. И для слабых попыток немецкого правительства и генерального штаба подготовить революцию во время Первой мировой войны слово ахеронтский было бы, пожалуй, чересчур сильным. Конечно, и приезд Ленина из Швейцарии в Россию в 1917 г. принадлежит к этому контексту. Но всё, что могли тогда, при организации путешествия Ленина, задумывать и планировать немцы, благодаря историческим последствиям этой подготовки к революции так чудовищно превзошло и перевернуло планы, что наш тезис о прусских разногласиях с партизанством тем самым скорее подтверждается, чем опровергается28. Тем не менее в истории прусского солдатского государства однажды было ахеронтское мгновение», таких генералов, как К лапка (Klapka) и Тюрр (Turr). Офицерский корпус венгерского легиона состоял из верхушки венгерского дворянства. «Но Бисмарк также не постеснялся принять в главный штаб радикально-социалистического чешского революционера и друга Бакунина Йозефа Фрича (Joseph Fric). В лице полковника Оверковича в Белграде и министра Гарашанина (Garasanin) он был связан с ведущими политиками южнославянского движения, а через Виктора Эммануила, Клапку и Тюрра имел связь с европейским героем революции Гарибальди». Консервативно-реакционному царскому генералу, с которым он вел переговоры, он телеграфировал о том, что охотнее будет делать революцию, чем потерпит поражение. По сравнению с этой национально-революционной линией в политике Бисмарка попытки немецкого правительства и генерального штаба подготовить революцию во время Первой мировой войны в России, в исламско-иудейском мире и в Америке являются слабыми и «импровизаторскими»; так говорит Эгмонт Цех- лин в серии статей «Стремление к миру и попытки револю- ционизации» в еженедельной газете «Das Parlament» (Beilagen 20, 24 und 25, Mai und Juni 1961). Густав Адольф Рейн в своей богато документированной книге «Революция в политике Бисмарка» («Die Revolution in der Politik Bismarcks», Gottingen, Musterschmidt Verlag, 1957) приходит к следующему выводу: «Бисмарк светил революции в лицо, чтобы обнаружить ее внутреннюю слабость, и он попытался еще раз пробудить старую монархию к новой жизни» (с. 131). К сожалению, ситуация 1866 г. не настолько конкретно разбирается в книге Рейна, как она, пожалуй, заслуживает того в контексте данной темы. ние. Это было зимой и весной 1812-1813 гг., когда элита офицеров генерального штаба пыталась высвободить и прибрать к рукам силы национальной вражды к Наполеону. Немецкая война против Наполеона не была партизанской войной. Едва ли можно назвать ее народной войной; таковой ее делает, как точно говорит Эрнст Форстхоф, только «легенда с политической подоплекой»27. Те стихийные силы быстро удалось направить в жесткие рамки государственного порядка и регулярной борьбы против французских армий. Тем не менее это краткое, революционное мгновение сохраняет непреходящее значение для теории партизана. 27 Ernst Forsthoff, Deutsche Verfassungsgeschichte der Neuzeit, 2. Aufl. Stuttgart (W. Kohlhammer Verlag), 1961, S. 84. Также точку зрения, что прусский ландвер — род войск, ближе всего подошедший к гражданскому идеалу народного ополчения — внес решающий вклад в победу, Форстхоф характеризует как легенду. «На самом деле применимость ландвера в начале войны можно считать лишь очень условной. Организовать с его помощью наступление оказалось невозможно, для этого были слишком малы его моральная энергия и военная ударная сила. Он не был застрахован от смятения и паники. Лишь по прошествии долгого времени на войне, когда ландвер долго находился под ружьем, его боевая цена повысилась. Ввиду этих обстоятельств утверждение о решающем вкладе ландвера в победу принадлежит к области фантазии». Эрнст Рудольф Хубер обсуждает это время весны 1813 г. и в особенности эдикт о ландштурме в своей [работе]: Verfassungsgeschichte Bd. I (1957) § 7 S. 213; далее: Heer und Staat in der deutschen Geschichte, Hamburg, 1938, S. 144 ff. Здесь сразу вспоминается знаменитый шедевр военной науки — книга «О войне» прусского генерала фон Клаузевица. И вполне обоснованно. Но Клаузевиц был тогда юным другом своих учителей и наставников Шарнхорста и Гнейзенау, и книга его была опубликована только после его смерти, после 1832 г. Зато есть другой манифест вражды к Наполеону, восходящий непосредственно к весне 1813 г.; он принадлежит к самым поразительным документам всей истории партизанства: прусский эдикт о ландштурме от 21 апреля 1813 г. Речь идет о подписанном королем Пруссии эдикте, который с соблюдением всех правил был опубликован в Прусском своде законов. Несомненно то, что образцом для этого эдикта послужили испанский Reglamento de Partidas у Cuadrillas29 от 28 декабря 1808 г. и известный под названием Corso Terres- tre30 декрет от 17 апреля 1809 г. Но эти документы не были подписаны монархом лично28. Поразительно видеть имя легитимного короля под подоб ного рода призывом к партизанской войне. Эти десять страниц Прусского свода законов 1813 г. (с. 79-89) определенно принадлежат к самым необычным страницам всех изданных законов мира. Каждый гражданин государства, как значится в прусском королевском эдикте от апреля 1813 г., обязан сопротивляться вторгшемуся врагу всеми видами оружия. Настоятельно рекомендуются (в § 43) топоры, вилы, косы и дробовые винтовки. Каждый пруссак обязан не повиноваться никакому распоряжению врага, но вредить ему всеми доступными средствами. Даже если враг желает восстановить общественный порядок, никто не должен ему повиноваться, поскольку тем самым врагу облегчается проведение военных операций. Недвусмысленно говорится, что менее вреден «разгул необузданного сброда», чем состояние, когда враг свободно может распоряжаться всеми своими войсками. Для защиты партизана обещаются репрессии и террор, которыми грозят врагу. Короче говоря, здесь налицо своего рода Magna Carta* партизанства. В трех местах — во введении и в §§ 8 и 52 — встречается недвусмысленная ссылка на Испанию и герилью как на «образец и пример». Борьба оправдывается как борьба в пределах необходимой обороны, которая «освящает все средства» (§ 7), в том числе и высвобождение тотального беспорядка. го эдикта о ландштурме 1813 г., чтобы осознать, с одной стороны, одинаковую суть ситуации, с другой же стороны, технический и психологический прогресс. * Великая хартия (лат.). Я уже говорил, что до немецкой партизанской войны против Наполеона дело не дошло. Сам эдикт о ландштурме уже три месяца спустя, 17 июля 1813 г., был изменен и очищен от всякой партизанской опасности, от всякой ахеронтской динамики. Все последующее развертывалось в боях регулярных армий, даже если динамика национального импульса и проникла в регулярный отряд. Наполеон мог похвастаться тем, что за многие годы французской оккупации на немецкой земле ни одно немецкое гражданское лицо не сделало ни одного выстрела во французский мундир. Итак, в чем же состоит особое значение того недолго существовавшего прусского распоряжения 1813 г.? В том, что оно является официальным документом легитимации партизана национальной обороны, а именно особой легитимации, вышедшей из духа и из философии, царивших в тогдашней прусской столице Берлине.
Испанская гери- лья против Наполеона, тирольское восстание 1809 г. и русская партизанская война 1812 г. были стихийными, автохтонными движениями набожного (католического или православного) народа, чья религиозная традиция не испытывала влияние философского духа революционной Франции и была в этом отношении слаборазвита. В особенности испанцев Наполеон называл в гневном письме к своему гамбургскому генерал-губернатору Даву (2 декабря 1811 г.) убивающим из-за угла, суеверным народом, который обманывают 300 ООО монахов, — этот народ нельзя сравнивать с прилежными, трудолюбивыми и разумными немцами. Напротив, Берлин 1808-1813 гг. был создан и от чеканен духом, которому была в высшей степени знакома философия французского Просвещения, настолько знакома, что он мог чувствовать себя взросшим на ней, если не превосходящим ее. Великий философ Иоганн Готлиб Фихте; такие высокообразованные и гениальные военные, как Шарнхорст, Гнейзенау и Клаузевиц; такой поэт, как прежде упомянутый, умерший в ноябре 1811 г. Генрих фон Клейст, — все они характеризуют огромный духовный потенциал готовой тогда в критическое мгновение к действию прусской интеллигенции. Национализм этой берлинской интеллигентской прослойки был уделом образованных людей, а не простого или вовсе неграмотного народа. В такой атмосфере, когда возмущенное национальное чувство объединилось с философским образованием, был философски открыт партизан и его теория стала исторически возможна. То, что к этому союзу относится и учение о войне, показывает письмо, написанное Клаузевицем как «анонимным военным» в 1809 г. из Кёнигсберга к Фихте как «автору статьи о Макиавелли». В этом письме прусский офицер со всем возможным почтением наставляет знаменитого философа в том, что учение Макиавелли о войне слишком зависимо от античности и что сегодня «бесконечно больше выигрывают оживлением индивидуальных сил, чем искусственной формой». Новые орудия и массы, — говорит в этом письме Клаузевиц, — вполне соответствуют этому принципу, и в конечном счете решает мужество одиночки в ближнем бою, «особенно в самой прекрасной из всех войн, которую народ ведет на собственных нивах за свободу и независимость». Молодой Клаузевиц знал партизана из прусских планов восстания 1808-1813 гг. В 18101811 гг. Клаузевиц читал в Берлинском военном училище лекции о малой войне и был не только одним из значительнейших военных знатоков малой войны в специальном смысле использования легких, мобильных отрядов. Герилья стала для него, как и для других реформаторов его круга, «прежде всего, в высшем смысле политическим делом прямо-таки революционного характера. Выступление в защиту вооружения народа, восстания, революционной войны, сопротивления и мятежа против существующего порядка, даже если оно олицетворяется иноземным оккупационным режимом — это для Пруссии новое явление, нечто «опасное» — то, что как бы выпадает из сферы правового государства». Такими словами Вернер Хальвег схватывает важную для нас суть. Но тут же добавляет: «Правда, революционной войны против Наполеона, как она представлялась прусским реформаторам, не велось. Дело дошло лишь до «полу-мятежной (halb- insurrektionellen) войны», как сказал Фридрих Энгельс. Тем не менее знаменитый февральский меморандум 1812 г. остается важным для «глубочайших побуждений» (Ротфельс) реформаторов; Клаузевиц сочинил его при помощи Гнейзе- нау и Бойена30* перед тем, как перейти к русским. Он является «документом трезвого политического и сделанного в соответствии со стандартами генерального штаба анализа», ссылает ся на опыт испанской народной войны и желает спокойно довести дело до того, чтобы «ответить на жестокость жестокостью, на насилие — насилием» . Здесь уже ясно распознается прусский апрельский эдикт о ландштурме 1813 г.31 Клаузевица должно было тяжело разочаровать то, что все, на что он уповал в восстании, «не состоялось»32. Народную войну и партизан — сторонников [определенной партии], как говорит Клаузевиц — он осознал как существенную часть «сил, взрывающихся во время войны», и включил в систему своего учения о войне. Особенно в 6 книге своего учения о войне (объем средств обороны) и в знаменитой главе 6 книги 8 (война - инструмент политики) он также признал новую «потенцию». Кроме того, у него можно найти поразительные, глубокие отдельные замечания, как, например, место о гражданской войне в Вандее: что иногда горстка разрозненных партизан может даже «претендовать на название “армия”»33. И тем не менее, в общем он остается реформаторски настроенным кадровым офицером регулярной армии своей эпохи, который сам не мог, учитывая всю последовательность событий, дать расцвести тем росткам, которые здесь становятся зримыми. Это, как мы увидим, произошло гораздо позже, и для этого потребовался активный профессиональный революционер. Сам Клаузевиц мыслил еще в слишком классических категориях, когда он в «причудливой тройственности войны» присваивал народу только «слепой инстинкт» ненависти и вражды, полководцу и его войску — «мужество и талант» как свободное действие души, а правительству — чисто рассудочное манипулирование войной как инструментом политики. В том недолго существовавшем прусском эдикте о ландштурме от апреля 1813 г. концентрируется мгновение, когда партизан впервые выступил в новой, решающей роли, как новая, прежде не признававшаяся фигура мирового духа. Не воля к вос станию храброго, воинственного народа, но образование и интеллигентность открыли партизану эту дверь и наделили его легитимностью, основанной на философском базисе. Здесь он стал, если мне позволят так выразиться, философски аккредитованным и получил доступ ко двору. Прежде этого не было. В XVII в. он опустился до уровня персонажа плутовского романа; в XVIII в., во время Марии Терезии и Фридриха Великого, он был пандуром и гусаром. Но теперь, в Берлине 1808-1813 гг., его открыли и оценили не только в военно-техническом, но и в философском смысле. По крайней мере на одно мгновение он обрел историческое положение и духовное посвящение. Это было процессом, которого он не смог забыть. Это является решающим для нашей темы. Мы говорим о теории партизана. Итак, политическая, выходящая за рамки специальных военных классификаций, теория партизана стала, собственно говоря, возможной лишь благодаря этой успешной аккредитации в Берлине. Искра, залетевшая в 1808 г. из Испании на север, нашла в Берлине теоретическую форму, которая дала возможность сохранить ее горение и передать ее дальше в другие руки. Правда, вначале тогда и в Берлине традиционное благочестие народа не было под угрозой, точно так же как и политическое единство короля и народа. Казалось, оно даже скорее укрепилось, чем подверглось опасности, благодаря подтверждению присягой и прославлению партизана. Высвобожденный Ахеронт сразу возвратился в русло государственного порядка. После войн за освобождение Германии 1813-1815 гг.31* в Прус сии господствовала философия Гегеля. Она пыталась осуществлять систематическое посредничество между революцией и традицией34. Она могла считаться консервативной и была таковой на самом деле. Но она законсервировала и революционную искру и благодаря своей философии истории предоставила продолжающей развиваться революции опасное идеологическое оружие, более опасное, чем философия Руссо в руках якобинцев. Это историко-философское оружие попало в руки Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Однако оба немецких революционера были в большей степени мыслителями, чем активистами революционной войны. Только благодаря русскому профессиональному революционеру — Ленину — марксизм как доктрина стал всемирно-исторической властью, которую он сегодня представляет собой.
<< | >>
Источник: Шмитт Карл. Теория партизана / Пер. с нем. Ю. Ю. Коринца. — М.: Праксис. — 301 с.. 2007

Еще по теме Партизан как прусский идеал 1813 года и поворот к теории:

  1. Партизанский отряд Партизан как боец
  2. ОБЩЕСТВЕННОЕ БЛАГО КАК НОРМАТИВНЫЙ ИДЕАЛ
  3. Взгляд на исходное положение 1808—1813 гг.
  4. Роль российской дипломатии в сохранении Швейцарской независимости в 1813-1815 гг.
  5. Слово и понятие «партизан»
  6. 14. История смешения ипотеки с конкурсом. - Римский конкурс и группа сепаратистов. Германская практика: зачисление ипотеки в конкурс. - Пять классов конкурса. - Прусский конкурс в законах 1722 и 1748 года. Следы этих понятий в Русском торговом уставе. - Возвращение новейших законодательств к римским началам - Германский конкурсный устав 1877 г. Русский закон о несостоятельности 9 июля 1889 г. для Прибалтийского края
  7. ТЕОРИЯ ПАРТИЗАНА ВЧЕРА И СЕГОДНЯ
  8. Прусские разногласия с партизанством
  9. Действия против партизан
  10. 8.4. Поворот исполнения
  11. По приговору партизан
- Внешняя политика - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социология политики - Сравнительная политология -