ДИПЛОМАТЫ, ДИПЛОМАТЫ..

Разные представления сложились на протяжении веков о дипломатах, о роли дипломатии в судьбах стран и народов. Начнем с пересказа одной русской сказки. По один бок земли жили Кузьмичи, по другой — Лукичи, а между ними река.
Земля — место тесное, люди — жадны да завистливы, и оттого между людьми из-за всякого пустяка — драки; чуть что кому не понравилось — сейчас ура! и — в морду. Раздерутся, победят друг друга и давай прибыли-убытки считать: сосчитают — что за чудо?! — будто и хорошо дрались, вовсе беспощадно, а выходит — невыгодно! Рассуждают Кузьмичи: — Ему, Лукичу-то, красная цена — семь копеек, а убить его рупь шесть гривен стоило! Что такое? Лукичи тоже соображают: — Живой Кузьмич даже по самоличной оценке ни гроша не стоит, а уничтожить его — девяносто копеек вышло! — Как это! И со страха друг перед другом решают: — Надо оружия побольше завести, тогда война скорее пойдет и убийство дешевле стоить будет. Еще много раз бились, побеждали друг друга Кузьмичи и Лукичи. Развили они смертобойную технику, а стали прибыли- убытки считать — хошь плачь! Живой человек — нипочем ценится, а убить его все дороже стоит! В мирные дни жалуются друг другу: — Разорит нас это дело! — говорят Лукичи. — В корень разорит! — соглашаются Кузьмичи. Однако, когда чья-то утка неправильно в воду нырнула, опять разодрались. Семь лет воевали Кузьмичи и Лукичи, до того дошло, чти у одних только лапти остались, а у других — ничего, нагишом ходят нации. Победили друг друга, так и обомлели. Глядите-тко — на каждого убитого Кузьмича по сто целковых вышло. Нет, надобно принимать другие меры... И приняли. Вышли на реку и кричат с берега на берег: — У вас дипломаты есть? — Есть. А у вас? — И у нас... — Ишь вы! — А — вы? — Да ведь мы-то что же? — А — мы? И мы тоже... Поняли друг друга, утопили дипломатов в реке. Тут сразу и вышло замирение между Кузьмичами и Лукичами. Сказка эта принадлежит перу М. Горького. Как во всякой сказке, ее мораль предельно ясна: для людей труда война — вещь совершенно не нужная, абсурдная; она для них — бедствие. Разумеется, лишь законами жанра продиктованы нарочитые упрощения и бьющая в глаза гротескность в изображении процесса рождения войн. Процесс этот не укладывается ни в какие абстрактно-пацифистские, ни тем более юмористические схемы. Он может быть правильно объяснен и понят только с позиций исторического материализма. Но как и во всякой хорошей сказке, в сказке о Лукичах и Кузьмичах светится мудрость народная, соединенная с надеждой на лучшее будущее. Прочный мир — это не сказка, не утопия, а реальная цель в современных условиях. И дипломатам не обязательно обзаводиться спасательными кругами, чтобы она была достигнута. Назначение современной дипломатии, если'только она на деле стремится выражать интересы народа, — быть одним из тех средств, которые предохраняют человечество от погружения в водовороты перемежающихся международных кризисов и в конечном счете от втягивания в ядерную войну. Азбука дипломатии — это не сумма азбучных истин, на которых основываются письменные формы общения между государствами, не кубики с готовыми формулами, из которых как бы складываются дипломатические документы, а сложные диалектические закономерности взаимодействий и взаимосвязей содержания и формы этих документов. Но дипломатическая переписка, хотя ее рамки значительно раздвинулись в последние десятилетия, — это только одна из функций дипломатии. Лишь во взаимодействии всех родов дипломатического оружия могут быть достигнуты поставленные внешнеполитические цели. Соответственно и достоинства дипломатического работника измеряются не только и не столько умением составления дипломатических документов, но и его способностями в ведении переговоров и бесед, в трезвом анализе явлений международной и внутриполитической жизни. Одаренность дипломата проявляется в выдвижении перед своим министерством иностранных дел, правительством соображений и предложений, содействующих упрочению международных позиций данного государства, вскрытию в этих целях еще не использовавшихся резервов. Понятно, речь идет о предложениях всесторонне взвешенных, обоснованных, то есть точно учитывающих разнообразные факты и согласующихся с внешнеполитическими целями и возможностями. Наконец, личные качества ума и характера, а также стиль общения дополняют положительные деловые качества дипломата или, напротив, ослабляют их. В специальной литературе, трактующей вопросы искусства дипломатии, довольно основательно разбирается и вопрос о том, какими личными достоинствами должен обладать человек, приобщенный к дипломатической деятельности, какие недостатки ему особенно не должны быть присущи. Облик представителя дипломатической профессии запечатлен и в художественной литературе, причем преимущественно в негативном, саркастическом ракурсе. Прежде чем обратиться к соответствующим страницам, необходимо сделать оговорку о том, что содержащиеся там характеристики, рассуждения, рекомендации претендуют на некую «всеобщность», то есть чужды методу марксистской диалектики. Нет и не может быть понятия «дипломатии Ьообще», как нет и не может быть представителей этой профессии, абстрагируемых от социальной среды, к которой они принадлежат, от содержания и целей внешней политики, чьими проводниками и выразителями они являются. Это верно в отношении времен минувших. Это же необходимо подчеркнуть со всей ясностью и применительно к периоду, когда появилась фигура дипломата нового типа, впервые в истории защищающего не эксплуататорские классы, а интересы трудящихся, интересы передового общественного строя. Поэтому, какими бы сочными красками ни были написаны портреты дипломатов прошлого или современных дипломатов империалистического мира, какой бы профессиональной тонкостью, умением аккумулировать действительно богатый опыт ни отличались отдельные наблюдения и выводы по части ведения дипломатических дел, эти краски создадут ложную картину, а наблюдения и выводы будут однобокими, оторван ными от конкретных исторических условий, если при их оценке не используется единственно научный критерий — классовый критерий. Бальзак в «Утраченных иллюзиях» называет дипломатию (разумеется, он имеет в виду дипломатию своего времени, т. е. буржуазную дипломатию) наукой тех, кто ни в какой науке не сведущ и чья пустота сходит за глубокомыслие. Впрочем, замечает Бальзак, это наука чрезвычайно удобная, ибо практически она выражается в несении высоких должностей и, обязывая людей к скрытности, позволяет невеждам хранить молчание, отделываться таинственным покачиванием головы; и, наконец, потому, что сильнее всех в этой науке тот, кто плавает, держа голову на поверхности потока событий и притом с таким видом, точно он управляет ими, ходя вся суть в его особой легковесности. Приведем некоторые другие, столь же мало лестные характеристики дипломатии и дипломатов. В «Лексиконе прописных истин» Флобер язвительно говорит о дипломатии: — Прекрасная карьера, но чревата трудностями и полна тайн. — Подобает только лицам благородного происхождения. — Занятие неопределенного значения, но выше коммерции. — Дипломат всегда тонок и проникновенен. Даже Гете, которому редко изменяла уравновешенность суждений, разразился грубоватой тирадой (устами Вертера) в адрес некоего посланника: «Это педантичный дурак, каких немного на свете. Все у него делается шаг за шагом и мелочен он, как старая кумушка... Что это за люди, вся душа которых занята исключительно церемониалом, а мысли и стремления годами направлены на то, чтобы продвинуться хоть на один стул и сесть повыше за общим столом». Французский философ-моралист XVII века Лабрюйер в своем произведении «Характеры или нравы нынешнего века» начинает характеристику дипломатии с едкого замечания о том, что если послы и представители монархов и республик съезжаются, чтобы обсудить какое-нибудь дело, и оно отнимает у них больше времени, чем размещение по чинам и даже дебаты о порядке председательствования и прочие формальности, значит, это дело является из ряда вон выходящим по своей важности и запутанности. Министр или посол — это хамелеон, утверждает Лабрюйер. Подобно ловкому игроку, он прячет свой истинный нрав и характер как для того, чтобы избежать толков и воспрепятствовать попыткам проникнуть в его планы, так и для того, чтобы в пылу увлечения или по слабости самому не выдать тайну. Он то изворотлив и непроницаем, например, скрывая правду, сообщает о ней вслух, ибо ему важно, чтобы она была высказана и чтобы ей все-таки не поверили, то искренен и откровенен, когда, например, умалчивает о том, чего никто не должен знать, и все же ловко создает впечатление, будто сказал все. Иногда он выражается ясно и категорически, но еще чаще — уклончиво и намеками, прибегая к двусмысленным выражениям и оборотам, которым он волен придавать то или иное значение, смотря по тому, каковы обстоятельства и что ему выгодно. Он разглагольствует о мире, согласии, всеобщей безопасности и всеобщем благоденствии, а на деле думает только о своих интересах, то есть о выгоде своего государства или своей республики. Он хладнокровен, вооружен смелостью и терпением, продолжает Лабрюйер, не знает усталости сам, но умеет доводить других до изнеможения и отчаяния Готовый ко всему, он не страшится медлительности, проволочек, упреков, подозрений, недоверия, трудностей и преград, ибо убежден, что только время и стечение обстоятельств могут повернуть ход событий и направить умы в желательную для него сторону. И принимает в расчет все: время, место, собственную силу или слабость, особенности тех наций, с которыми ведет переговоры, нрав и характер лиц, с которыми общается. Все его замыслы, нравственные правила, политические хитрости служат одной задаче — не даться в обман самому и обмануть других1. Не испытывает особых симпатий и Л. Толстой к Билибину, одному из персонажей «Войны и мира». Он был, пишет Толстой, и это замечание говорит за себя, не из того большого количества дипломатов, которые обязаны иметь только отрицательные достоинства, не делать известных вещей и говорить по-французски для того, чтобы быть очень хорошими дипломатами; он был одним из тех дипломатов, которые любят и умеют работать, и, несмотря на свою лень, он иногда проводил ночи за письменным столом. Он работал одинаково хорошо, в чем бы ни состояла сущность работы. В чем состояло дипломатическое дело, ему было все равно; но составить искусно, метко и изящно циркуляр, меморандум или донесение — в этом он находил большое удовольствие. Заслуги Билибина ценились, кроме письменных работ, еще и по его искусству обращаться и говорить в высших сферах Билибин любил разговор так же, как он любил работу, только тогда, когда разговор мог быть изящно-остроумен. В обществе он выжидал случая сказать что-нибудь замечательное и вступал в разговор не иначе, как при этих условиях. Разговор Билибина постоянно пересыпался оригинальноостроумными, законченными фразами, имеющими общий интерес. Эти фразы изготовлялись во внутренней лаборатории Билибина, как будто нарочно портативного свойства, для того чтобы ничтожные светские люди удобно могли запоминать их и переносить из гостиных в гостиные. Салонная дипломатия, ее представители — выходцы из аристократии, а позднее также из корпорации денежных мешков создали тот малопривлекательный образ дипломата, который, видоизменяясь лишь в оттенках своих индивидуальных качеств, кочует по произведениям художественной литературы. Внешний лоск, скрывающий бедность духовных запросов и знаний, возведение чуть ли не в какое-то таинство правил церемониала и протокола, остроумничанье во что бы то ни стало, симулирование поглощенности заботами исключительной важности, напускная многозначительность поведения — эти и подобные им черты явственно проглядывают с портретов дипломатов, нарисованных великими писателями разных стран. Желание казаться больше, чем ты значишь на самом деле, будь то в государственной, общественной или личной жизни, — вообще одно из самых отталкивающих человеческих качеств. Но оно, это качество, — профессиональный недуг, нажитый дипломатией, чьи представители оторваны от народа и пропитаны кастовыми предрассудками. Можно было бы привести массу авторитетных документов, характеризующих типичные пороки буржуазной дипломатии. Ограничимся несколькими. В «Белой книге», выпущенной английским правительством в 1943 году, содержалось признание того, что «дипломатическая служба подверглась критике, в частности, за то, что черпает свои кадры из слишком узкого круга лиц, что она стремится представлять интересы только некоторых слоев нации, а не всей страны в целом, что представители этой службы ведут слишком замкнутый образ жизни, что они недостаточно разбираются в экономических и социальных вопросах, что у них не хватает опыта для правильного понимания тех проблем, с которыми им приходится сталкиваться, и, наконец, что их контакты за рубежом слишком ограничены и не дают им возможности по-настоящему глубоко ознакомиться с жизнью народов, среди которых им приходится находиться»105. Подробное и квалифицированное исследование положения дел в дипломатической службе США содержится в уже упоминавшейся книге Дж. Э. Харра «Профессиональный дипломат». Автор считает, что качество этой службы не отвечает требованиям дня. Примечательны некоторые данные, характеризующие состав американской дипломатической службы. В 1935 году среди дипломатов было 2 негра, в 1942 году — 8, в 1967 году — 20. Дж. Э. Харр указывает на целенаправленную политику задерживания продвижения негров в области дипломатической деятельности. Средний возраст американских дипломатов, имевших в 1966 году ранг посла, — 60,3 года, ранг посланника — 56,5 года. Газета «Нью-Йорк тайме» писала 24 февраля 1973 г. об «эксцентричной системе наград», согласно которой американцы, внесшие щедрый вклад в казну предвыборной кампании победивших кандидатов в президенты, получают посты послов в иностранных государствах. «Скоро будет недостаточно иностранных государств, чтобы разместить там всю эту толпу», — не без ядовитости замечает газета. При предоставлении постов послов для «богатых дилетантов надлежащей политической окраски» бывали случаи, свидетельствует «Нью-Йорк тайме», когда Соединенные Штаты посылали за границу главами представительств таких людей, которые, как они сами признавали, не знали, что такое НАТО и где она находится, или не имели ни малейшего представления о том, кто стоит во главе правительства в той стране, куда они назначены... Правительственные документы, исследования, пресса и страницы художественной литературы указывают в сущности на одни и те же пороки, коренящиеся в самой социальной системе государств, чьи дипломатические представители продолжают пытаться блистать на ленчах и коктейлях находчивостью, осведомленностью, глубокомыслием, но для которых интересы народных масс куда более далеки, чем в наше время Земля от Луны... «До своего поступления на дипломатическую службу я полагал, что дипломаты — это люди, которые обладают необыкновенными способностями обнаруживать тайные пружины исторических явлений с помощью какого-то особого чувства, позволяющего им видеть поражение в самой блестящей победе и, наоборот, победу в самом глубоком поражении» — с такими представлениями начал свою дипломатиче скую карьеру один из сподвижников Кемаля Ататюрка, известный турецкий писатель Якуб Кадри Караосманоглу. «Понадобилось совсем немного времени, — пишет он в вышедшей в 1955 г, книге «Дипломат поневоле», — чтобы я убедился в своей ошибке». Караосманоглу, бывший на протяжении своей двадцатилетней дипломатической службы посланником и послом в Албании, Чехословакии, Швейцарии, Голландии, Иране и непосредственно соприкасавшийся с деятельностью западной дипломатии, приходит к выводу, что она—учреждение анахроническое, связанное по рукам и ногам традициями прошлых веков, и что ей чужда динамика нашего века, неведомо существование новых движущих сил общества, определяющих судьбы многих народов и государств. Порой темперамент захлестывает автора «Дипломата поневоле». Обеденный стол в жизни дипломата, пишет он, является своеобразным пробным камнем. За ним выясняются основные достоинства и недостатки человека. Здесь добиваются успеха и уважения... Каждый уважающий себя дипломат, продолжает Караосманоглу, должен непременно портить свое пищеварение мешаниной из всевозможных кушаний и иссушать мозг пустой и напрасной игрой в сообразительность. Сидя за столом, он все время говорит и ест, говорит и ест. Свою соседку справа, безобразную женщину, он уверяет в том, что она красавица, а прескверно одетую соседку слева — в том, что у нее изумительный вкус. Если же он нечаянно окажется рядом с хозяйкой дома, то вынужден сказать ей, что более прекрасных кушаний он никогда и нигде не ел. Ему приходится постоянно быть начеку и уметь ответить на поставленный вопрос, ответить так, чтобы его ответ нельзя было истолковать ни положительно, ни отрицательно... Пафосом обличения «их превосходительств», господ послов, дышат многие страницы «Дипломата поневоле». Дело господина посла — смотреть на все свысока, не замечать очевидное, пройти по свету, не запылив своих лакированных туфель, потому что он «персона грата», личность исключительная и неприкосновенная, судить о которой со стороны никто не вправе. «Мы сказали личность? — восклицает Караосманоглу. — Простите, берем свои слова назад. Дипломат — сверхчеловек, он — символ, священный символ! И это не шутка, потому что он представляет государство. Он — тень короля, императора или президента, тень, протянувшаяся в другую страну. Там, где он аккредитован, для него не существует ни границ, ни таможен. Он не склоняет голову перед местными порядками и законами. Наоборот, те, кто приз ван охранять эти порядки и законы, как будто находятся в его распоряжении, у него на службе. Они называют его «превосходительство» и, когда он проходит, вытягиваются перед ним в струнку. Упаси боже проявить к нему неуважение. Тогда этот бюрократ, привыкший покорно сносить любые грубости своего правительства, вдруг превращается в человека с достоинством и самолюбием, бряцая, как оружием, неприкосновенностью и привилегиями, он требует внимания или же, как старая барыня, которой не угодила служанка, впадает в истерику». Филиппики против дипломатии и дипломатов можно было бы продолжать и продолжать, благо что недостатка в них ни в художественной, ни в мемуарной литературе не ощущается. Требуют ли они опровержений? Нет. Во-первых, они во многом верны, хотя их расширительное толкование, перенесение отрицательных или карикатурных качеств с отдельных представителей на профессию в целом, — разумеется, лишь художественный прием, не более. Во все времена и в разных странах были и есть врачи — виртуозы своего дела и врачи-полуневежды, «лекари поневоле». Во-вторых, цитированные страницы художественной и мемуарной литературы воспроизводят многие характерные штрихи того типа дипломата, отношение к которому современного читателя будет верным лишь при одном условии: при наличии конкретно-исторического, классового подхода. В противоположность литературе буржуазной советская художественная литература, театр, кино, особенно в последние годы, довольно интенсивно работают над созданием совершенно иного образа дипломата, дипломата, чья деятельность поставлена на службу интересам народа, интересам мира. Подбор кадровых дипломатов по родовитости происхождения, имущественному цензу, протекции и связям в придворных, правительственных, парламентских или банковских сферах приводил и приводит (в тех странах, где это имеет место) к тому, что демократическим слоям общества был веками закрыт доступ к дипломатической деятельности. Недаром в литературе «селекционировался» персонаж в полосатых брюках, который своей непроницаемой многозначительностью досаждает людям с хорошим нравственным здоровьем и который выделывает замысловатые и лихие па на опереточных подмостках. Но если отвлечься от художественной литературы и случаев анекдотического порядка, то следует признать, что история международных отношений и дипломатии не так уж бедна делами и людьми, оставившими в ней свой след. Как Б свое время дипломатия античного мира или абсолютистских монархий, так и дипломатия буржуазная выдвигает ярких представителей, искусно защищающих интересы своих правительств, своего класса. Среди «их превосходительств», разделанных под орех Караосманоглу, встречаются, особенно на ключевых постах, люди, обладающие острым политическим зрением, фундаментальными знаниями международных проблем, разбирающиеся в вопросах экономической и культурной жизни, умеющие вызвать уважение к своему слову, своим поступкам и, наконец, не лишенные того чувства на кончиках пальцев — Fingerspitzengefuhl (при общении, при добывании и оценке информации), которое отличает дипломата по призванию от «дипломата поневоле». Каждый, кто принимал участие в международных конференциях, переговорах, конфиденциальных беседах, в выработке договоров, резолюций или других совместных документов с дипломатами западных стран, воздаст должное всесторонней подготовленности и незаурядному профессиональному мастерству их лучших представителей. В одном случае это — генеральный секретарь министерства иностранных дел, в другом — директор департамента, в третьем — посол для специальных поручений или шеф личного кабинета министра. Иногда они занимают и менее заметное служебное положение. Но то, что говорит такой дипломат, и в какой-то степени то, чего он не хочет касаться,— это своего рода камертон для проверки общего политического настроя другой стороны, для уяснения ее позиций по отдельным обсуждаемым вопросам. Вместе с тем квалифицированность партнера укрепляет уверенность в том, что и соображения, излагаемые ему, будут точно поняты и доложены (без потерь оттенков мысли и огрубления формулировок), а это, конечно, облегчает достижение взаимопонимания. Понятно, общение дипломатов, представляющих государства с различным социальным строем, не всегда складывается гладко. Но и совсем не обязательно оно выливается в конфронтацию взглядов. Иногда такое общение проходит под знаком полезного, окрашенного человеческой симпатией сотрудничества. Одним из примеров этого могут служить отношения Г. В. Чичерина с германским послом в Москве графом Брокдорф-Ранцау. О характере этих отношений поможет составить представление следующее письмо, полученное Г. В. Чичериным в сентябре 1928 г. от Эрнста Ранцау (брата германского посла): «Мой близнец-брат, посол граф Брокдорф-Ранцау призвал меня к своему ложу сегодня утром и просил сообщить Вам, народный комиссар, и г-ну Литвинову следующее: после заключения его врача он понимает, что в любой час может наступить его внезапная кончина; он просил меня в свой смертный час передать Вам, господа, что считал целью своей жизни доведение до желанного конца той политики, которую он проводил в последние годы. Он далее просит сказать Вам, что благодарит обоих комиссаров, особенно Вас, за ту веру в сотрудничество, которую он всегда встречал у Вас в трудные годы. Его последней и твердой надеждой, как он сказал, была надежда, что немецкий и русский народы могут совместно достигнуть желанной для них цели». Волнующая исповедь посла на смертном одре! Когда Г. В. Чичерин распечатывал конверт, Брокдорф-Ранцау был уже мертв. В интервью газете «Генераль-анцейгер» Чичерин отметил большое участие посла в развитии советско-германских отношений и, подводя итоги, сказал: «Он много понимал, он много сделал, он оставил многое, и то, что он оставил, будет жить»106. Каковы профессиональные качества, особенности склада ума и характера, которые способствуют выполнению миссии дипломата с наибольшей эффективностью? Этот вопрос подробно трактуется в литературе по дипломатическому искусству. Но обратимся сначала к одной старейшей персидской рукописи «Дастур ал-Мулук» («Назидание государям»)107. Глава шестая посвящена тому, что следует поручать посольскую миссию мудрому послу: «Дорогой мой, послу необходимо умело и ловко пользоваться языком, подобным блестящему мечу, однако так, чтобы на поверхности его слов выступали перлы мягкости, были бы явственны признаки приветливости. Если речь его вначале выражает строгость, она должна быть отрезана ножницами мягкости. Если в начале речи он заговорит грозными словами, конец своей речи он должен завершить добрыми словами, приятными выражениями, подобно тому, как говорят: Приятное слово удалило из сердца семя злобы, Сладкая речь сгладила морщины у бровей противника. Дорогой мой, на опыте доказано, что нельзя отправлять в качестве посла людей четырех типов: первый — тот, кто терпел обиду от государей, второй — тот, чье имущество и честь унесены ветром гнева царя, третий — тот, кто уволен со своей службы, четвертый — тот, кто думает о своей выгоде во вред государю. Отправлять таких людей с посланием представляется далеким от здравого смысла, не подобает носящим украшение опытности, потому что сердце такой категории людей проколото колючкой обиды. По этой причине, когда такой человек сочтет врага преобладающим в силе и могуществе над своим государем, в удобный момент он подумает об измене царю, выявив свою тайную вражду к нему, он поднимет мятеж, подобно тому как говорят: Во всякой груди, куда вселилась вражда, Грубеет сердце от обиды. Дорогой мой, послу необходимо проявлять бдительность в двух отношениях: в отношении своего господина, чтобы оберегать честь державы, величие власти, а также в отношении козней врагов и быть внимательным по отношению к ним: Человек совершенного ума словами улаживает такие дела, Которые невозможно осуществить с помощью сотни храбрых войск. Дорогой мой, внимательно следи за отправкой послов и прояви в этом исключительное усердие, потому что посол — это язык государя. Нужно, чтобы посол был из числа наиболее умных и опытных людей, искуснейший в речи, подобно тому как говорят: Послу надлежит быть знающим, Смелым, искусным в речи, О чем бы у него ни спросили, он сумел бы ответить Так, чтобы было правильно, Выразился бы так, Как этого требуют присутствующие в собрании. Много людей, которые одним грубым словом Столкнули целые миры, губили весь народ; Другие приятными словами Способствовали дружбе между двумя врагами». Персидское назидание, дошедшее к нам из глубины веков, конечно, далеко от того, чтобы претендовать на своего рода инструкции при подборе кадров послов и других дипломатических работников. Однако трудно отрицать и семена мудрости, заключенные в строках этого текста. По мнению Талейрана, качества «души и духа», необходимые для успешной работы на поприще дипломатии, подразделяются на две категории. К первой принадлежат осмотрительность, скромность, полное бескорыстие, наконец, известная возвышенность чувств, которая заставляет ощущать все величие обязанности представлять нацию вовне и следить внутри страны за сохранением ее политических прав. Ко второй категории — духовная склонность к изучению политических отношений, способность хорошо и быстро схватывать существо вопросов, ибо ни одно занятие не требует более срочной и зачастую мгновенной реакции, известная широта мысли, ибо в данной области все детали должны обобщаться в единое целое. Все перечисленные качества, взятые вместе и развитые путем практики, говорил Талейран в докладе о дипломатической карьере, представленном правительству в марте 1800 года, составляют дух и честь дипломатической карьеры108. Дело, конечно, не в том, насколько сам Талейран воплощал все эти качества, в частности «полное бескорыстие». Но, безусловно, интересен перечень их, сделанный одним из корифеев «классической дипломатии». За полтора месяца до кончины (в марте 1838 г.) Талейран в речи в Парижской академии снова говорил о качествах образцового, с его точки зрения, дипломата. В частности, он отметил, что поведение руководителя политического отдела министерства иностранных дел «должно быть простым, правильным, скромным; чуждаясь светской суеты, он должен посвящать себя всецело делам, храня их в абсолютном секрете; всегда готовый дать справку о событиях и людях, он обязан постоянно иметь в памяти все договоры, знать их хронологический порядок и даты, правильно оценивать сильные и слабые стороны договоров, их предысторию и их последствия, наконец, знать имена главных уполномоченных в переговорах и даже семейные связи этих уполномоченных». Касаясь качеств министра иностранных дел, Талейран сказал, что министру «необходимо иметь своеобразный инстинкт, быстро подсказывающий, как вести себя, и не дающий подвергнуться компрометации до начала каких бы то ни было переговоров. Ему нужна способность выглядеть чистосердечным, оставаясь непроницаемым, быть сдержанным с видом небрежности и осторожным даже в выборе своих развлечений, но, задавая неожиданные для собеседника вопросы, ему следует быть естественным и иногда казаться наивным, одним словом, в течение двадцати четырех часов он не должен ни на мгновение переставать быть министром иностранных дел»8. Ж. Камбон, греша заметными преувеличениями, пишет, что он не знает деятельности более разнообразной, чем профессия дипломата. Развивая свою мысль в несколько романтических тонах, он утверждает, что нет такой профессии, где было бы так мало твердых правил и так много основанного на традиции, где для успеха требовалась бы большая настойчивость и где успех в большей мере зависел бы от игры случая, где так нужна была бы строгая дисциплинированность и где человек должен был бы обладать большей твердостью характера и независимостью ума. Качества, которые подходят для посла, иные, нежели те, которыми должен обладать министр иностранных дел. Последний сопоставляет сообщения, которые присылают дипломатические представители, рассеянные по всему земному шару, взвешивает их, поддерживает в проведении внешней политики своей страны гармонию, обеспечивающую ей единство и успех. Посол следует инструкциям своего правительства, информирует его, дает разъяснения, предостерегает, а иногда должен сдерживать его. Независимость суждений не должна, конечно, доходить у него до нарушения дисциплины. С другой стороны, посол, который не осмеливается быть чем-нибудь иным, кроме как почтовым ящиком, представляет опасность для своего правительства. Самым необходимым качеством для дипломата Ж. Камбон считает моральный авторитет. Его испытанная лояльность должна внушать правительству, при котором он аккредитован, и его собственному правительству такое доверие, чтобы его слова не вызывали подозрений. Тут будет, пожалуй, уместной следующая ремарка. Дипломатические представители разных стран знают друг друга, общаются между собой на протяжении ряда лет, а то и десятилетий. Их имена известны правительствам, дипломатическим ведомствам по соответствующим депешам, записям бесед. Даже если дипломат встречается с лично не знакомым представителем другой страны — это только кажущееся «незнакомство». Оба они хорошо заранее осведомлены друг о друге. Можно сказать, что существует международная «биржа» дипломатических репутаций. И чем выше котируется репутация того или иного дипломата, его «моральный авторитет», верность своему слову, добросовестность, тем больше пользы он может принести собственной стране, представляя ее на переговорах, работая в центральном аппарате или в посольстве. Посол, если он желает иметь успех, подчеркивает Ж. Камбон, должен стараться понравиться, и для того, чтобы хорошо выполнять свою задачу, ему полезно создать себе положение в обществе той страны, куда его послали. Избегать излишнего шума при успехе, остерегаться всякой горячности — это тоже неотъемлемые качества хорошего дипломата. Замечания Ж. Камбона насчет морального авторитета и лояльности дипломата абсолютно верны. Случаи нарушения лояльности к своему правительству чрезвычайно редки. Если это происходит, то дипломат перестает быть дипломатом. Он утрачивает то главное качество, которое его делает таковым: представительство интересов своего правительства; фактически он встает на путь государственной измены. Но история все же знает подобные случаи. Широко известно, что Талейран, начиная со встречи Наполеона с Александром I в Эрфурте, вступил в тайный контакт с русским царем и интриговал против своего императора. В русской истории был такой случай. В период смутного времени, в самом начале 1606 года, в Краков к польскому королю приехал от Лжедмитрия посол Безобразов. Его обязанность состояла в том, чтобы известить короля о вступлении нового царя на московский престол. Справив посольство по чину, Безобразов мигнул канцлеру в знак того, что желает переговорить с ним наедине, и назначенному выслушать его пану сообщил данное ему князьями Шуйским и Голицыным поручение: попенять королю за то, что он дал им в цари человека низкого и легкомысленного, жестокого, распутного мота, недостойного занимать московский престол и не умеющего прилично обращаться с боярами; они-де не знают, как от него отделаться, и уж лучше готовы признать царем королевича Владислава. Очевидно, большая знать в Москве что-то затевала против Лжедмитрия и только боялась, как бы король не заступился за своего ставленника7. Что касается лояльности посла, дипломатического представителя в отношении правительства страны пребывания, то она проявляется в таких вещах, как непредвзятость в информировании своего правительства о внешне- и внутриполитических мероприятиях данной страны и о содержании бесед с ее государственными и политическими деятелями без стремления нарочито драматизировать обстановку, обострять отношения.
Уважение обычаев, привычек, культуры чужого народа, обходительность в обращении с должностными лицами, учет своеобразия механизмов власти и проявление деликатности при соприкосновении с этими механизмами — все это увеличивает моральный авторитет дипломатического представителя в стране его пребывания. Гарольд Никольсон в книге «Дипломатия» попытался нарисовать портрет «идеального дипломата». Он насчитал семь особых дипломатических добродетелей, а именно: правдивость, точность, спокойствие, ровный характер, терпение, скромность, лояльность. Г. Никольсон поясняет, какое конкретное содержание он вкладывает в указанные дипломатические добродетели. Под правдивостью понимается не только воздержание от сознательной лжи, но самая тщательная забота избегать намека на ложь или сокрытие истины. Если дипломат несознательно ввел в заблуждение лицо, с которым он ведет переговоры, или если последующие сведения противоречат тем, которые он сообщил ранее1, то он немедленно должен исправить возникшее недоразумение, несмотря на временную выгоду, которую он может получить, если не исправит его. Никогда категорически не опровергать верных заявлений и не подтверждать ложных и опасных — таков вывод Г. Ни- кольсона. Под точностью понимается не только точность мышления, но и моральная точность. В предыдущих главах уже достаточно говорилось о значении точности формулировок — письменных и устных, об адекватности слова вкладываемому в него содержанию. Поэтому остановимся на втором понятии точности, вводимом Г. Никольсоном. По его мнению, профессиональный дипломат редко бывает повинен в неточности интеллектуальной, но склонность к неточности моральной у него постоянна и велика. Она принимает различные формы, например воздержания от прогнозов развития событий, перестраховки от смелых суждений. Г. Никольсон отмечает, что дипломат не должен колебаться ставить в известность свое правительство о направлении, которое, по его мнению, примут в дальнейшем местные события. Донесения, содержащие двусмысленные прогнозы, могут дать возможность послу выставлять свое предвидение, но они не приносят большой пользы ни правительству, ни репутации посла. Моральная неточность проявляется далее в том, что, стараясь поддерживать хорошие отношения с властями страны пребывания, дипломат утрачивает в этом стремлении чувство меры. Получив инструкции от своего правительства сделать сообщение, которое наверняка вызовет раздражение, он так смягчает его, что дает неправильное и слабое представление о целях, преследуемых этими инструкциями. Прямым нарушением лояльности своему правительству была бы такая передача полученных инструкций, которая сопровождалась бы интонациями или жестами, дающими понять, что он лично не согласен с представлениями, которые ему поручено сделать. На остальных качествах «идеального дипломата» — спокойствии, ровном характере, терпении, скромности, лояльности едва ли есть необходимость останавливаться подробнее. Их значение в дипломатической работе очевидно. Высказывания Талейрана, Ж. Камбона, Г. Никольсона и многих других авторов, согласных с ними, конденсируют опыт дипломатии разных стран и эпох. В сущности все они сходятся на перечислении примерно одинаковых качеств, обладание которыми признается желательным для хорошего дипломата. Различия лишь в степени уточнения, дробности этих качеств. Осмотрительность и способность вызывать, поддерживать доверие — вот, пожалуй, наиболее важные из них. В целом можно согласиться, что между этими двумя не во всем полярными категориями как раз и находится совокупность личных достоинств, необходимых дипломату. Быть осмотрительным — это означает не проявлять поспешности в оценках тех или иных явлений в политике данной страны, не подгонять информацию под заранее сложившиеся взгляды, не судить о государственных и политических деятелях только на основе их заявлений, а обязательно сопоставлять эти заявления с практическими действиями, класть в основу своих выводов и прогнозов факты, предварительно всесторонне проверив и удостоверившись, что факт — это действительно факт, а не преувеличение или дезинформация. Особая осторожность, но, разумеется, без перехода в боязливость или замкнутость, необходима официальным представителям государств при установлении связей и контактов. Моральная неустойчивость, пристрастие к алкоголю, стяжательство, болтливость и т. п. — пороки, абсолютно несовместимые с дипломатической работой. Дипломат не может подвергать себя опасностям компрометации. Волевые начала характера, нравственная безупречность поступков — это не просто личное дело дипломата. Его прямой служебный долг требует обладания высокой степенью этих качеств. Доверие вызывает тот дипломат, чье слово авторитетно, чей стиль поведения как бы сам собой вписывается в общие контуры взаимоотношений данных государств. Чем выше положение, которое занимает официальное лицо, или чем ближе оно к источникам власти, тем авторитетнее его высказывания, оценки, прогнозы. Именно близость к источникам власти делала высказывания министра юстиции США Р. Кеннеди куда более авторитетными, чем высказывания лиц, занимавших официально равное с ним положение или даже более высокое. Если раз от разу высказывания какого-либо официального лица носят слишком общий характер или, того хуже, последующие практические шаги или заявления представляемого им правительства расходятся с этими высказываниями, то к ним начинают относиться с оправданной дозой скептицизма. Правило номер один для дипломата — ни при каких обстоятельствах не ослаблять чувства ответственности за свои высказывания и поступки. Осмотрительность и в том, и в другом внушает доверие собеседнику. Без знания в целом и в конкретностях позиции собственной страны по обсуждаемым вопросам добиться этого невозможно. Лучше промолчать или прямо сослаться на неосведомленность, чем прибегать к импровизации. Вместе с тем только глубокое знание вопроса и фактов дает дипломату ту уверенность и свободу в ведении беседы, без которых она была бы схожа с диалогом двух попугаев. Дипломаты, не обладающие достаточным опытом, впадают иногда в опасное искушение: они полагают, что будут выглядеть в глазах своих собеседников тем значительнее, чем больше осведомленности (пусть даже мнимой) и апломба выкажут при разговоре. Золотое правило дипломата — не стараться казаться значительнее, чем ты есть на самом деле. Только чувство ответственности обоих собеседников, проявляющееся также в соразмерности их высказываний и поведения занимаемому положению, делает разговор двух дипломатов дипломатической беседой. Когда у одного из собеседников это чувство притупляется, то разговор вступает на скользкую дорожку, по одной обочине которой находится выбалтывание того, что разглашать не положено, а по другой — дискредитация самого говорящего. Тщеславие — ахиллесова пята дипломата, не защищенного в достаточной мере чувством ответственности. Совершенно справедливо Г. Никольсон указывает, что из всех недостатков дипломатов, а их, по его мнению, много, тщеславие — наиболее распространенный и наиболее серьезный. В качестве курьеза можно привести следующее окончание записи беседы одного начинающего дипломатического работника: «В заключение мой собеседник сказал, что он хочет встретиться со мной еще раз, так как ему приятно беседовать с умным человеком». Опыт, знания, осмотрительность, находчивость не в состоянии заменить самого ценного качества дипломата — внутренней убежденности в том, что отстаиваемые внешнеполитические цели, политика, проводником которой он является, выражают коренные интересы его страны, его народа, интересы всеобщего мира. Именно такая убежденность в сочетании с профессиональным умением представляет собой наиболее надежный залог того, что дипломат будет вести дела энергично, инициативно, что он не спасует перед неожиданностью, а в сложных обстоятельствах проявит гражданское и личное мужество. И напротив, отсутствие внутренней уверенности так или иначе прорвется в поведении дипломата, каким бы вышколенным он ни был. Вспомните, какую растерянность обнаружил германский посол Пурталес при вручении ноты, объявляющей войну в России. Даже текст ее перепутал! Или другой пример. Жалко, двулично вел себя Риббентроп при объявлении войны Советскому Союзу. Сцена эта описана ее участником, тогдашним работником советского посольства в Берлине В. Бережковым109. «...Когда мы вплотную подошли к письменному столу, — пишет В. Бережков, — Риббентроп встал, молча кивнул головой, подал руку и пригласил пройти за ним в противоположный угол зала за круглый стол. У Риббентропа было опухшее лицо пунцового цвета и мутные, как бы остановившиеся, воспаленные глаза. Он шел впереди нас, опустив голову и немного пошатываясь. — Не пьян ли он? — промелькнуло у меня в голове. После того как мы уселись за круглый стол и Риббентроп начал говорить, мое предположение подтвердилось. Он, видимо, действительно основательно выпил. Сообщив далее, что час тому назад германские войска перешли границу Советского Союза, Риббентроп принялся уверять, что эти действия Германии не являются агрессией, а лишь оборонительными мероприятиями. После этого, — продолжает В. Бережков, — Риббентроп встал и вытянулся во весь рост, стараясь придать себе торжественный вид. Но его голосу явно недоставало твердости и уверенности, когда он произнес последнюю фразу. — Фюрер поручил мне официально объявить об этих оборонительных мероприятиях... Когда разговор был окончен и советские представители направились к выходу, произошло неожиданное. Риббентроп, семеня, поспешил за ними. Он стал скороговоркой, шепотком уверять, будто лично был против этого решения фюрера. Он даже якобы отговаривал Гитлера от нападения на Советский Союз. Лично он, Риббентроп, считает это безумием. Но он ничего не мог поделать. Гитлер принял это решение, он никого не хотел слушать... — Передайте в Москве, что я был против нападения, — услышали мы последние слова рейхсминистра, когда уже выходили в коридор...». Разумеется, шепоток Риббентропа не мог обмануть. Но попытка перестраховаться, слицемерить — налицо. Почти всегда, когда посла или другого работника посольства приглашают в министерство иностранных дел страны пребывания, они не знают, что их ожидает. Может быть, продолжение обсуждения какого-либо рутинного вопроса, к примеру уточнения сроков уже согласованных мероприятий, выделение участка для строительства нового здания посольства и т. п. А может быть, и неприятная неожиданность: предостережение в связи с пограничным инцидентом, денонсация договора, сообщение о разрыве дипломатических отношений, объявление персоной «нон-грата» кого-то из персонала посольства и т. п. Бывает и так, что посольство, его сотрудники и члены семей становятся объектом злонамеренных провокаций или авантюристических выходок. То здание посольства или консульства подвергается обстрелу из проезжающей автомашины, то под его фасад подкладывается бомба, то перед окнами разыгрываются провокационные сцены и т. п. В сложных, необычных ситуациях — будь это недружелюбная акция в отношении страны, которую представляет посольство, или провокация, затрудняющая нормальное исполнение им своих функций, — выдержка, воля, хладнокровие дипломатических работников тем неколебимее, чем глубже их убежденность в правоте дела, которому они служат, чем шире и основательнее понимание ими кардинальных внешнеполитических целей своего государства, его интересов в международных делах. Упоминавшегося здесь уже персонажа романа J1. Толстого «Война и мир» дипломата Билибина интересовал не вопрос «зачем?», а вопрос «как?». В чем бы ни состояла сущность работы, его волновала лишь искусность ее выполнения. Безусловно, увлеченность своим ремеслом, профессией заслуживает всяческого поощрения. Только из нее, при условии соответствующих затрат труда, могут появиться блестки талантливости. Но в дипломатии (и вообще в политике) критерий «как» отнюдь не самодовлеющ. «Зачем?» — вот коренной вопрос, и лишь после ответа на него следует искать ответа и на вопрос подчиненный: как добиться осуществления поставленной цели? Когда в Советском Союзе к дипломатическим работникам предъявляются требования высокой идейности, принципиальности, то это выражает серьезность и ответственность подхода Коммунистической партии, Советского правительства к тому, чтобы стержнем в большом и в малом были глубоко гуманные, миролюбивые цели советской внешней политики, а методы ее претворения в жизнь соответствовали этим целям. На Западе пытаются иногда приписывать советским дипломатам чуть ли не механическое следование «установкам». К примеру, Л. Пирсон в книге «Дипломатия в ядерный век» пишет, что представители социалистических государств «обладают малой свободой действий или совсем ее не имеют», что «ужас охватывает коммунистического представителя, если он хотя бы на йоту отклонится от полученных им инструкций». Далее идут еще более абсурдные утверждения насчет «грубости речи, нежелания прислушаться к мнению другой стороны и преисполненной подозрительности сдержанности в обращении» ну и, конечно, об «отсутствии гибкости». Стоит ли комментировать эти высказывания- Л. Пирсона? Едва ли. Они не находятся на уровне, достойном ответа. Но, может быть, целесообразно пояснить некоторые вещи. Во всех странах дипломаты точно следуют полученным ими инструкциям. Выполнять инструкции — это их первейшая служебная обязанность. Вопрос в том, насколько широки или, напротив, заужены эти инструкции, какую меру гибкости, простор для личной инициативы предоставляют они исполнителю. Опыт многочисленных переговоров, согласований двусторонних и многосторонних документов показывает, что, как правило, советские дипломаты, представители других социалистических стран располагают большей свободой действий, чем их западные партнеры. И это не случайность, не вопрос организационной стороны дела в дипломатической работе. Это — следствие большого доверия руководящих инстанций к партийным и деловым качествам дипломатов. В. И. Ленин особо подчеркивал необходимость соединения партийного начала с государственным в советской внешней политике и дипломатическом аппарате. В статье «Лучше меньше, да лучше» он писал 2 марта 1923 г.: «Как можно соединить учреждения партийные с советскими? Нет ли тут чего- либо недопустимого?... Почему бы, в самом деле, не соединить те и другие, если это требуется интересом дела? Разве кто-либо не замечал когда- либо, что в таком наркомате, как Наркоминдел, подобное соединение приносит чрезвычайную пользу и практикуется с самого его начала? Разве в Политбюро не обсуждаются с партийной точки зрения многие мелкие и крупные вопросы о «ходах» с нашей стороны в ответ на «ходы» заграничных держав, в предотвращение их, ну, скажем, хитрости, чтобы не выражаться менее прилично? Разве это гибкое соединение советского с партийным не является источником чрезвычайной силы в нашей политике? Я думаю, что то, что оправдало себя, упрочилось в нашей внешней политике и вошло уже в обычай так, что не вызывает никаких сомнений в этой области, будет, по меньшей мере, столько же уместно (а я думаю, что будет гораздо более уместно) по отношению ко всему нашему государственному аппарату»110. Сила советской дипломатии состоит в том, что ее представители поступают в самых различных, порой весьма сложных обстоятельствах не механически, а по убеждению, сознательно. Они действуют как индивидуумы, до конца почувствовавшие свою неразрывную связь с огромным целым — Коммунистической партией, всем советским народом, до конца осмыслившие задачи, поставленные в решениях партии и правительства, как задачи всех советских людей и, следовательно, как свои личные задачи. Иными словами, когда они ведут переговоры и беседы, заключают соглашения, заявляют протесты, выступают с трибун международных организаций и конференций, составляют ноты и меморандумы — они действуют по велению своего разума, своего сердца. ...Указаний или ориентировки из Центра еще нет, а развитие обстановки требует незамедлительного реагирования: как поступить дипломатическому представителю? Уклониться от решения? Но при складывающихся обстоятельствах это может нанести ущерб интересам твоей страны. Оттянуть принятие решения? Но все возможности его откладывания уже исчерпаны. Принять решение на месте и постараться убедить свое правительство в его правильности? А вдруг окажется, что у правительства имеются более широкие соображения международного или внутреннего порядка, которые неизвестны посольству, представительству и которые не могут быть им учтены? ...В телеграммах от 12 и 13 июля 1960 г. правительство Республики Конго обратилось к Генеральному секретарю ООН с просьбой об оказании Республике Конго срочной военной помощи ООН в связи с вооруженной агрессией со стороны Бельгии. Совет Безопасности собрался 13 июля для рассмотрения доклада Генерального секретаря, рекомендовавшего Совету уполномочить его оказать правительству Республики Конго военную помощь. Представитель Туниса внес проект резолюции, призывающий Бельгию вывести свои войска из Конго и постановляющий уполномочить Генерального секретаря принять в консультации с правительством Конго меры для оказания ему военной помощи. Представитель СССР внес три поправки к проекту. В первой осуждалась агрессия Бельгии. Во второй содержался призыв к немедленному выводу бельгийских войск. В третьей Генеральному секретарю поручалось обеспечить правительству Республики Конго военную помощь, предоставленную африканскими государствами — членами ООН. Эти поправки были отклонены в итоге голосования. А тем временем агрессия против Республики Конго принимала все более опасный характер, что могло поставить под вопрос само существование нового африканского государства. Представитель Советского Союза в Совете Безопасности А. А. Соболев, учтя драматичность обстановки, требующей срочных действий, принял решение проголосовать за посылку войск ООН в Конго, не откладывая голосование до получения инструкций из Москвы. Проект резолюции Туниса был принят 8 голосами при 3 воздержавшихся (Соединенное Королевство, Франция, чан- кайшист). Против не голосовал никто. Принятие этого решения не было само собой разумеющимся делом, поскольку в прошлом уже не раз делались попытки создавать вооруженные силы ООН в нарушение Устава зтой организации. Так, Советский Союз решительно осудил незаконное прикрытие флагом ООН американской агрессии в Корее. Посылка войск ООН в Конго была крупной операцией, в связи с которой неизбежно возникал ряд сложных международных проблем, затрагивающих принципы операции по поддержанию мира в свете положений Устава ООН, финансовую сторону дела и т. д. С другой стороны, налицо был случай империалистической агрессии против молодого государства, борющегося за свою национальную независимость. Кроме того, просьба правительства Патриса Лумумбы о военной помощи носила особо срочный характер. Агрессия против Конго вызывала осуждение и протесты со стороны советской и прогрессивной международной общественности. Просьба правительства Республики Конго была поддержана большой группой африканских и азиатских государств, выразивших готовность предоставить в распоряжение ООН контингенты своих войск. Советское правительство одобрило действия А. А. Соболе ва, принявшего сложное и ответственное решение отдать голос Советского Союза в пользу посылки войск ООН в Конго. Разумеется, те или иные действия дипломатических представителей до получения соответствующих инструкций из Центра могут иметь место лишь в исключительных обстоятельствах, при абсолютной уверенности в их целесообразности, необходимости и безотлагательности со стороны тех, кто их предпринимает. В противном случае может быть нанесен серьезный ущерб государственным интересам представляемого государства, а дипломатический представитель дезавуирован. И дипломатическая практика знает такие случаи. Бывают ситуации иного характера. Поступили указания из Центра. Их необходимо исполнять. Но, по мнению посла, они не вполне учитывают некоторые особенности внутриполитической обстановки в стране — реакция на предпринимаемые в осуществление этих указаний шаги может быть иной, чем это ожидается в Центре. Задержать ли исполнение этих указаний? Доложить ли своему правительству о целесообразности внесения в них коррективов или об их отмене? С подобными дилеммами большей или меньшей степени ответственности приходится сталкиваться и дипломатам, принимающим решения (главам посольств, представительств), и дипломатам более низкого ранга, поддерживающим их в этих решениях, высказывающим свои советы и соображения. ...Конец 1942 года. Советский посол вызван в Кремль. Ему задают вопрос — можно ли ожидать, что страна, в которой он аккредитован, вступит в войну на стороне гитлеровской Германии? Или вернее предположить, что она останется нейтральной? От ответа на этот вопрос зависит решение о том, можно ли снять часть советских войск, дислоцированных на границе с этим государством, и перебросить их на линию боев. Но если граница будет обнажена, а сопредельная страна все же выступит на стороне гитлеровской Германии? Посол дал определенный ответ: не выступит. Какой груз ответственности он брал на себя! Советские дивизии были переброшены с границы на фронт. Правильная оценка послом Сергеем Александровичем Виноградовым намерений страны его пребывания впоследствии подтвердилась. Талейранам, Горчаковым, Меттернихам было куда проще возделывать ниву дипломатии, чем нашим современникам. Теперь при решении дипломатических задач приходится брать в расчет более полутора сотен неизвестных. Эти «неизвестные» — государства современного мира, государства с различным социальным строем, с отличающимися или противоположными идеологиями. А какова будет реакция общественного мнения, прессы на те или иные внешнеполитические акции, предложения? Ошибки дипломатии в ядерный век могут привести к фатальным последствиям. Не взметнутся ли вслед за ними ракеты и антиракеты? При всем этом нельзя не учитывать, что американская администрация в начале 80-х годов стала все больше делать ставку на достижение военного превосходства, проповедовать «допустимость» ядерной войны. А другие страны НАТО или подстраиваются под эту крайне опасную для дела мира политику, или продолжают основывать свою внешнюю политику на «равновесии страха». А это сгущает атмосферу ядерной угрозы, во много крат увеличивает возможность просчетов, случайностей и вместе с тем колеблет основы разумной дипломатии. Риск преднамеренного или случайного конфликта будет возрастать прямо-таки в геометрической прогрессии, если поведение государств в наиболее сложных обстоятельствах станет определять страх друг перед другом. Подумать только, не разум, не чувство ответственности перед народами, а животный инстинкт — страх! Страх перед нарушением «равновесия страха» взращивает соблазн военных авантюр. Какая же осмотрительность требуется от дипломата в наше время, чтобы за всеми перипетиями дипломатической борьбы, от доброжелательных жестов до угроз, не проморгать возможности того, что страна пребывания впадет в искушение воспользоваться фактором внезапности. Сколько осмотрительности требуется вместе с тем для того, чтобы другая сторона не истолковала превратно намерения твоей страны и, исходя из этого ложного толкования, не предприняла непоправимого. Качества, обладание которыми признавалось желательным и даже необходимым для дипломатических работников в прошлые времена, должны быть помножены на опасности, порожденные появлением ракетного оружия, и на все новые возникающие возможности оградиться от этих опасностей. А помимо определенного склада ума и черт характера (прирожденных или привитых обучением, воспитанием, опытом) дипломату требуются знания — и с каждым десятилетием все более обширные и конкретные. Не только знание международных проблем, истории международных отношений, международного права, но и знания в тех практических областях человеческой деятельности, производственной и интеллектуальной, которые приобретают все больший удельный вес в межгосударственных сношениях. С бурным развертыванием научно-технической революции у дипломатии появляются новые действенные средства, которые могут быть поставлены на службу мира и международной безопасности. Речь идет о несравнимой с прошлыми временами взаимной заинтересованности государств в расширении торгового обмена, в дополнении усилий друг друга в различных областях науки, техники, культуры. Разумеется, при различии экономических и социальных структур на пути налаживания и развития в этих областях сотрудничества между государствами с различным социальным строем возникают определенные барьеры. Тем не менее опыт говорит в пользу того вывода, что научно-техническая революция раскрывает перед дипломатией, заинтересованной в укреплении международной безопасности, обнадеживающие перспективы. Сама жизнь подсказывает различные проекты и начинания, представляющие интерес для известной координации усилий и сотрудничества государств с различным социальным строем. Но если, например, в Европе в повестку дня ставится создание трансконтинентального газопровода, то соответствующие дипломатические работники заинтересованных стран должны видеть не только политические аспекты этого огромного предприятия, но и быть сведущими в таких вопросах, как цены на газ, диаметр труб для газопровода, запасы и потребности в природном газе в различных странах, система кредитования и строительства и т. п. Если речь идет о совместной системе цветного телевидения, то тут также возникают технические вопросы, знание которых (хотя бы в общих чертах) необходимо дипломатам соответствующих стран: сравнительные достоинства кинескопов, вопросы патентов и собственности и т. п. То же относится и к таким проблемам, как сотрудничество в мирном использовании атомной энергии, в исследованиях космоса, в охране окружающей среды, сотрудничество в области медицины и здравоохранения и во многом другом. А разве переговоры по проблемам разоружения, полного или частичного, не требуют специальных знаний? Тут, к примеру, следует разбираться и в способах обнаружения ядерных взрывов, и в средствах контроля за осуществлением Договора о нераспространении ядерного оружия. Привлечение к переговорам соответствующих экспертов — ученых, военных необходимо. Но и дипломатам, участвующим в переговорах, важно основательно ориентироваться в технических вопросах, каждый цз которых по существу имеет политическое значение. То ли научно-техническая революция вторгается в дипломатию, то ли дипломатия начинает «оседлывать» пробужденные этой революцией процессы в международных отношениях, ясно одно: без приобретения конкретных знаний по соответствующим пробле мам экономики, науки, техники и культуры, возникающим в отношениях между определенными странами или группами стран, современным дипломатам уже не обойтись. Разумеется, трудно, а скорее всего невозможно ожидать совмещения в одном лице всех тех качеств ума и характера, о которых говорилось выше, обладания теми обширными знаниями, которые необходимы дипломату в наше время. Поэтому постановка вопроса об «идеальном дипломате», как это делает Г. Никольсон, может носить лишь чисто условный, точнее сказать, умозрительный характер. Правильнее и реалистичнее ставить вопрос о качествах и достоинствах, которыми должна обладать дипломатическая служба данной страны в целом, а не только отдельные ее представители. Может быть, одно из главных достоинств хорошего дипломата состоит в том, чтобы трезво оценивать пределы своих собственных личных возможностей. Если он способен видеть, в чем состоят его слабые стороны как дипломата, то, во-первых, ему легче держать их под самоконтролем, и, во- вторых, он может их компенсировать за счет сочетания со способностями и знаниями тех, кто работает с ним рука об руку. Если посол (директор департамента или другой руководящий работник дипломатической службы) понимает, что ему не очень удаются личные контакты, то он старается, чтобы рядом с ним были сотрудники, обладающие даром завязывать и поддерживать такие контакты. Если формулирование дипломатических документов не его стихия, то он должен позаботиться о том, чтобы этот его недостаток как-то нивелировался способностями других дипломатических сотрудников. Одним словом, хороший посол — это прежде всего хорошее посольство. В равной мере это относится к департаментам, отделам, секторам и другим звеньям дипломатической службы. В формировании облика советского дипломата, политического, профессионального, морального, огромную роль сыграла деятельность В. И. Ленина. С самого начала становления советской дипломатической службы основатель Советского государства уделял ей первостепенное внимание. Он лично занимался вопросами организации работы Наркоминдела, подбора дипломатических кадров. В 1923 году В. И. Ленин отмечал, что Наркоминдел является лучшим из наших наркоматов. «Чем объясняется то, — писал он, — что в Наркоминоделе лучший состав служащих? Тем, что там, во- первых, не могли остаться в сколько-нибудь заметной доле дипломаты старой марки, во-вторых, тем, что мы подбирали там заново товарищей, подбирали их исключительно по новым меркам, по соответствию новым задачам, в-третьих, тем, что там, в Наркоминоделе, нет того обилия служащих с бора да с сосенки, в сущности, целиком повторяющих старые качества чиновников, как и в других наркоматах, и, в-четвертых, тем, что Наркоминодел работает под непосредственным руководством нашего ЦК»10. Умение применять на практике марксистско-ленинское учение, диалектический метод анализа международных явлений, реализм в оценке тех или иных событий и деятелей, классовый подход, принципиальность в сочетании с гибкостью, с готовностью к заключению разумных компромиссов, наконец, такие черты, как выдержка, скромность поведения, уважение к национальным особенностям и обычаям других стран, — все это входит в бесценный фонд ленинской школы дипломатии. В рядах этой школы выросла целая плеяда советских дипломатов. И независимо от того, на каких постах и участках они работали или работают, появляются их имена на страницах газет или нет, все они — верные помощники партии, дисциплинированные и активные труженики, борющиеся за претворение в жизнь ее внешнеполитической линии. Одни из них пришли на дипломатическую службу в годы революции и гражданской войны. Они отдали немало своих сил, чтобы открыть полосу признаний Советской власти, завязать первые полезные связи и контакты с государствами капиталистического мира. Другие — трудились в старом здании на Кузнецком мосту, в советских постпредствах за рубежом, в Лиге Наций, когда на нашу страну, находившуюся в капиталистическом окружении, надвигалась угроза фашизма и агрессии. Это был ответственнейший период для советской дипломатии. Третьи — проявили себя в период Великой Отечественной войны, добиваясь выполнения обязательств союзниками по антигитлеровской коалиции, участвовали в создании ООН и выработке ее Устава, в закладывании политических основ послевоенного мира. На долю нынешнего поколения советских дипломатов выпала работа по закреплению итогов второй мировой войны и послевоенного развития, по осуществлению поворота от «холодной войны» к разрядке напряженности, к обеспечению стабильной безопасности и мира. В истории нашей Родины, в летописи международных отношений немало славных страниц, вписанных советской дипломатией, постоянно действовавшей под руководством Центрального Комитета партии, его Политбюро. Проводимая партией большая работа по патриотическому и интернациона листскому воспитанию охватывает и внешнеполитическую сферу. А разве не было бы интересно и полезно познакомиться с этой многогранной деятельностью на живом, конкретном и документальном материале, собранном, скажем, в музее советской внешней политики и дипломатии? Яркий и предметный показ последовательности и преемственности международной политики КПСС служит обобщению ее богатейшего опыта. В этой же плоскости находится бережное отношение к лучшим традициям советской дипломатии, их развитие, совершенствование ее методов и приемов применительно к изменяющимся условиям на международной арене. Порой работникам дипломатической службы—от посла до дипкурьера, стенографистки и шофера — приходится работать в сложнейших условиях, проявлять личное мужество и стойкость. Это бывало много раз в прошлом. Это справедливо и для дней сегодняшних. В условиях бомбардировок работали советские представители в Ханое во время вьетнамской войны. Ни на день не останавливалась деятельность советского посольства в Бейруте, когда летом 1982 года на улицах столицы Ливана шли кровопролитные бои и само здание посольства не раз подвергалось обстрелу со стороны войск израильских агрессоров. А как часто дипломатическому представителю требуется политическое мужество, чтобы мгновенно найти в ходе беседы или переговоров правильный ответ, правильное решение по вопросу, который возник непредвиденно, но отложить реагирование на который в силу обстоятельств практически невозможно. «Успешное осуществление советской внешней политики, — говорится в поздравлении ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров СССР по случаю 50-летия советской дипломатии, — во многом зависит от умения наших дипломатических кадров творчески применять теорию марксизма-ленинизма на практике, овладения богатым опытом и искусством социалистической дипломатии, от умения глубоко анализировать международную обстановку и делать верные выводы»111.
<< | >>
Источник: Ковалев А.Н.. Азбука дипломатии. 1984

Еще по теме ДИПЛОМАТЫ, ДИПЛОМАТЫ..:

  1. Камбон Ж. Дипломат., Никольсон Г. Дипломатия, 2006
  2. § 1. ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА И ДИПЛОМАТИЯ
  3. Глава четвертая Демократическая дипломатия
  4. Глава шестая Типы европейской дипломатии
  5. Глава пятая Идеальный дипломат
  6. Глава 5 ПУБЛИЧНАЯ ДИПЛОМАТИЯ И СМИ
  7. Глава вторая Развитие теории дипломатии
  8. Глава первая Происхождение организованной дипломатии
  9. ДИПЛОМАТИЯ ЗА ПИСЬМЕННЫМ СТОЛОМ
  10. Глава третья Переход от старой дипломатии к новой
  11. ВЕС СЛОВА В ДИПЛОМАТИИ
  12. Приложение з Р.Дж. ФКЛЬТХЭМ - НАСТОЛЬНАЯ КНИГА ДИПЛОМАТА
  13. Глава первая Дипломат
  14. ЧТО ТАКОЕ «ПУБЛИЧНАЯ ДИПЛОМАТИЯ»?
  15. 1.5. Международное право, внешняя политика и дипломатия: соотношение этих понятий
- Внешняя политика - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социология политики - Сравнительная политология -