Текст и дискурс как термины и как слова обыденного языка

  Слово текст до сих пор, как и в языке-источнике, связано с образом сотканной материи, обладающей своими переплетениями (ср. этимологически родственные лексемы русского языка текстиль, текстура). А у термина дискурс до сих пор сохраняется образ челночной процедуры,
перебегания от одной точки в мысленном пространстве к другой[143].
В классической латыни, из которой к нам пришли оба термина, бросается в глаза связь textus с тканью и вообще с «внеречевыми» реалиями. Textus как производное от texo ‘ткать, плести, строить, сплетать’ только в переносном значении означал иногда ‘слог, стиль, связь, связное изложение’. Основная же масса значений связана с ткачеством. В «Вульгате» (латинском переводе Священного писания) не встречаем употребления этой основы со значением ‘текст’. Во всех языках, в которых заимствованы оба наших термина, соответствия латинского textus в современном значении первоначально обладают ассоциацией с некоторым предметом, не подверженным изменению, — то есть со «священным текстом».
А вот discursus — производное от discurro ‘бегать в разные стороны, растекаться, распадаться, распространяться’ — лишь в переносном смысле имел в языке-источнике значение ‘рассказывать, излагать’ (super aliquid раиса discur- rere «в немногих словах о чем-либо говорить», Ammianus Marcellinus) — ср. русский образ со значением пространной речи по древу растекаться (течи в др.-рус. означало ‘бежать’). Discursus в словарях фиксируется с главным значением ‘бегание, беготня туда и сюда, бестолковая беготня’. И лишь в переносном значении, зафиксированном довольно поздно, в «Codex Theodosianus» (438 н. э.), — ‘беседа, разговор’. Из-за этого иногда бывает трудно установить, имел ли автор в виду беготню или разговор: не всегда удается однозначно констатировать только значение ‘беседа’. Несомненно только наличие семы «беспорядочность, суетливость», вносимой префиксом dis-.
Для носителей поздней латыни словосочетания типа discursus stellarum имеют, таким образом, два прочтения: «движение звезд» и «разговоры звезд между собой». Образ «и звезда с звездою говорит» (М. Ю. Лермонтов) вполне мог быть очень поздним отзвуком этого переистолкования. Поэтому сегодня под «дискурсом звезд кино» можно пони
мать и их беседу между собой, и внутреннее размышление (внутренний монолог) каждой из них, взятой отдельно.
Характерно словоупотребление в средневековой латыни. Так, Фома Аквинский (1225 или 1226—1274 гг.) очень часто употреблял основу discurs- и гораздо реже основу text- со значением «текст», под discursus у него часто имеется в виду разговор-размышление, ср.: quia discursus talis est procedentis de noto ad ignotum «поскольку дискурс протекает от известного к неизвестному» (Thomae Aquinatis. Summa Theologica, Prima Pars). В том же произведении находим и прилагательное discursivus, ставшее столь популярным в немецкой классической философии (особенно начиная с И. Канта): utrum scientia Dei sit discursiva «является ли дискурсивным (то есть рассудочным. — В.Д.) познание Бога» (там же). Причем дискурсивной может быть или не быть cognitio (познание или осознание), но всегда дискурсивны scientia divina «божественное знание/наука» и cognitio angelorum «знание ангелов». В более поздней философской латыни, например у Ф. Бэкона (1561—1626) в «Новом Органоне», дискурсивным становится ingenia (врожденные способности, талант).
Итак: discursus как философское понятие — челночная процедура от известного к неизвестному и обратно.
Интересно, что в романских языках употребительность рефлексов латинского textus в обыденной жизни первоначально была значительно ниже, чем рефлексов слова discursus. Однако со временем слово текст в «неткаческих» контекстах стало употребляться все чаще, постепенно догоняя и перегоняя по употребительности слово дискурс. В романских языках это нарастание неизменно. А в английском было и нарушение этой тенденции на границе XVII и XVIII вв., когда discourse вновь начал употребляться чаще, чем text. Возможно, влияние оказала интеллектуальная мода, пришедшая из романского ареала, где в это время дискурс все еще лидировал. А в русском языке слова текст и дискурс появились в XVIII в., когда в Западной Европе «деспециализация» (переход из терминологической в обыденную речь) происходила стремительными темпами. Поэтому дискурс на русской почве неизменно редок, и в качестве «специального» значения у этого слова закрепилось не прежнее романское
«размышление» (как у производного дискурсивный в XIX— вв. под влиянием Канта, на которого, в свою очередь, повлияло словоупотребление схоластиков), а некоторая разновидность понятия «речь» — как в английском. По-русски первоначально дискурс — устный монолог. Текст же обычно употребляется в контексте издательского дела. В это время в подобном окружении встречаем и термин контекст.
Так, уже М. В. Ломоносов текстом называл разновидность речи: А когда текст есть сентенция, то есть краткая нравоучительная речь, то можно распространить от пристойных мест риторических (Краткое руководство к красноречию. Кн. 1, 1748). Гораздо чаще употребляется в это же время претекст ‘отговорка’, особенно в выражении под претекстом. Только на границе XVIII и XIX вв. встречаем более или менее часто и дискурс, и текст, причем последний уже тогда доминирует. Лишь изредка находим: Слушай же мой дискурс (И. И. Лажечников. Последний Новик).
За пределами чисто «издательского» употребления слово текст употреблялся в следующих значениях: последовательность письменных знаков; озвученная цитата из какого-либо источника, заслуживающего уважительного отношения: из Священного Писания, народного творчества, иноязычного источника на языке оригинала; сочетание буквы, звука и смысла в чужой речи, подаваемое как предмет истолкования или озвучивания; в последнем случае описывается реакция не на чистый звук, а на смысл озвученного текста.
Особенно показательно в этом отношении словосочетание буквальный текст: По буквальному тексту данного приказа, они выброшены на Волковом поле (И. И. Лажечников. Ледяной дом). Такой текст противопоставляется внешним обстоятельствам употребления речи: «Фрол Силин», календарь Острожского изданья, / Весь мир ему архив и мумий кабинет; / Событий нет ему свежей, как за сто лет, / Не в тексте ум его ищите вы, а в ссылке; / Минувшего циклоп, он с глазом на затылке (П. А. Вяземский). Заметим, что сказать буквальный дискурс и сегодня нельзя.
В XIX в. превалирование слова текст еще более очевидно, особенно в художественных произведениях А. Н. Герцена (1812—1870), Н. С. Лескова (1831—1895) и

Ф. М. Достоевского (1821—1881), в «издательском» контексте, когда говорят о достоинствах или недостатках произведений словесности или цитируют их.
Слово дискурс в художественной литературе этого времени находим только у Н. С. Лескова, в значении «связный, довольно пространный (устный) монолог-рассуждение», имеющее начало, но не всегда конец: Начались уже дискурсы в дамском вкусе (Н. С. Лесков. Заячий ремиз). Дискурс обладает содержанием, «материей»: и, как дошла материя дискурса до известных французских партизанов, она требовала моего мнения (С. М. Соловьев. История России с древнейших времен. Т. 1—29). Иногда связность дискурса прерывается: Тут в сей дискурс вмешался еще слушавший сей спор их никитский священник (Н. С. Лесков. Соборяне: Хроника, 1872). И на дискурс иногда отвечают: На дискурс ваш отвечу сначала с конца, как об этом есть предложенное негде в книгах исторических (Н. С. Лесков. Заячий ремиз).
Во всех этих контекстах вместо дискурс слово текст и сегодня не допускается, но можно употребить речь, слова и т. п.
Иной была судьба прилагательного дискурсивный. В XVIII—XX вв. во французском, немецком и русском языках производное дискурсивный и его соответствия «специализировались» раньше, чем собственно дискурс, употреблялись в специальном «кантовском» смысле ‘рассудочный’. В русском языке прилагательное дискурсивный издавна употреблялось гораздо чаще, чем существительное дискурс, причем его употребление не ограничивается научной сферой.
На границе XIX—XX вв. слово дискурс из языка художественной литературы уходит полностью, его заменяют речь, слова, разговор. Зато производное дискурсивный, чаще всего с кантовским значением, становится модным в речи гуманитариев. В большой части контекстов это прилагательное можно истолковать как синоним для рассудочный (как и раньше). А. Белый (1880—1934) пишет, например: символ неразложим ни в эмоциях, ни в дискурсивных понятиях; он есть то, что он есть (Эмблематика смысла).
Прилагательное дискурсивный до сих пор употребляется по-русски в научных текстах, главным образом, в значении ‘рассудочный’. В последние годы, впрочем, за пре
делами философских работ слово дискурсивный все чаще употребляется в значении ‘имеющий отношение к дискурсу, к речи’. Так, часто пишут о чем-то вроде «связного монолога».
Таков смысл словосочетания дискурсивное говорение, например: Раскрывая смысл выражения ‘говорение намеками* в приведенной цитате, мы можем сказать, что здесь речь идет о своеобразии синтаксического строя в зависимости от определенных условий речевого обмена, в частности об его объективной простоте по сравнению с более дискурсивным говорением (при отсутствии отмеченного тождества апперципирующих масс) (Л. П. Якубинский. О диалогической речи).
Это употребление иногда сбивает с толку тех, кто привык воспринимать термин дискурсивный в старом значении, ср.: В естествознании наши познавательные формы, наш рассудок действует дискурсивно, объединяя и упорядочивая чувственные данные по их сходству и различию, образуя таким путем общие отвлеченные понятия (Л. И. Аксельрод. Философско-историческая теория Риккерта). Ведь высказывание рассудок действует дискурсивно для представителей более раннего периода тавтологично: «рассудок действует рассудочно». Но не тавтологично словосочетание дискурсивное мышление (особенно частое в трудах Н. А. Бердяева, 1874—1948), ср.: Эта печать приспособления лежит не только на научном опыте, но и на дискурсивном мышлении, которым пользуется наука для своих выводов (Н. А. Бердяев. Смысл творчества: Опыт оправдания человека). Это сочетание является компромиссом между кантовским и значением «разговорный», которое мы уже отметили у Фомы Аквинского.
Однако еще чаще, употребляя прилагательное дискурсивный, теперь имеют в виду отношение мысли к монологической речи. Причем — как в работах С. Н. Булгакова (1871—1944) — подчеркивается не просто монологичность, но и принадлежность к индивиду, я бы сказал, «моноличность» того, что можно назвать дискурсивным, например: Совершенно естественно, чтобы и личное дискурсивное сознание разных лиц свидетельствовало бы об единой истине единообразно (С. Н. Булгаков. Православие. Очерки учения православной церкви). Такая монологичность проти
вопоставлена «соборности»: догматы имеют дискурсивный, рациональный характер, а церковная истина целостна (С. Н. Булгаков. Православие. Очерки учения православной церкви); Это вытекает из единства истины, и этого требует церковная любовь, которая эту своеличную дис- курсию снова растворяет в соборности (Там же).
Как видим, дискурсивные мышление, мысль, даже познание (особенно у С. Н. Булгакова) ограничены возможностями отдельно взятого человека, а потому не всесильны, ср.: божественный мир не может быть предметом дискурсивного знания и постигается только верой (С. Н. Булгаков. Свет невечерний: Созерцания и умозрения). «Моноличность» дискурса противопоставлена религиозному (то есть — по Гегелю — объединяющему всех людей, а по Булгакову — «соборному») свойству воспринимать мир.
В XX в. чем ближе к XXI в., тем все чаще и чаще встречаем термин дискурс, а не только производное дискурсивный. За пределами гуманитарной речи основа дискурс- чаще употребляется пародийно, например: Перед нами характерный тип латентно-дискурсоидного моносексопата (С. Довлатов. Иностранка).
Тем не менее вплоть до середины XX в. термин дискурс употребляется значительно реже производного дискурсивный. Звездный час лексем дискурс, дискурсивный и дискурсия пробил в эпоху постмодерна, когда эти слова прочно вошли в лексикон и терминов, и «обыденной» речи гуманитариев. Так, на границе XX—XXI вв. частотность этих терминов растет даже в художественной литературе. Например: Лицо Абу не устраивает ни один из доступных мне дискурсов (Викт. Ерофеев. Пять рек жизни)[144].

До сих пор слово дискурс обладает ореолом большей учености, чем слово текст, ср.: В том, что говорила Мюс, он узнавал только слово «дискурс», относительно которого уже твердо для себя выяснил, что не в состоянии понять его смысл (В. Пелевин. Диалектика переходного периода из ниоткуда в никуда).
Из сказанного видно, что слово дискурс не является орнаментальным вариантом термина текст. Прямое значение слова текст — предмет, а метонимическое — ‘прочтение текста’. В этом переносном смысле текст можно определить как вербальную составляющую коммуникации, которая обладает смыслом только в той мере, в какой интерпретируется читателями и слушателями, опирающимися на знание мира. Этот интерпретированный текст уходит далеко за пределы собственно сказанного в тексте, то есть включает логические выводы, производимые читателем и не всегда замеченные самим автором.
Например, интерпретируя следующий текст новостной ленты, читатель при установлении семантических связей между ранее прочитанным и новым в тексте вынужден время от времени возвращаться на начало:
В Африке появились кроты-убийцы: они отгрызают голову испугавшимся страусам!
Интригующее именование кроты-убийцы противоречит обычному представлению о кроте как мирном и безобидном животном. Читатель соглашается немного подождать, чтобы получить ответ на эту загадку. И узнает: кроты отгрызают голову страусам! Затем же мы узнаем, что головы лишаются не все страусы, а только испуганные. И здесь на помощь приходит расхожее знание: известно, что страусы прячут голову под землю в испуге. Вот под землей-то их и настигают киллеры. В этом месте все становится на свое место, и перед нами складывается непротиворечивая картина, которую мы и называем дискурсом. Итак, дискурс рождается по ходу интерпретации текста.
Слово дискурс в современном русском языке не претендует на нетерминологический статус, оно стало термином класса «речь» — как в английском. Но наиболее распространено ударение по латинскому/французскому, а не английскому образцу. Ср.: Мы говорим не дискурс, а дискурс!

(Т. Кибиров). А противопоставление текста дискурсу стало очень значимым для филологического рассуждения по-русски.
В лингвистической литературе дискурсом чаще всего называют речь (в частности, текст в метонимическом смысле) в ее становлении перед мысленным взором интерпретатора. Интерпретатор помещает содержание очередной интерпретируемой порции дискурса в рамки уже полученной промежуточной или предварительной интерпретации. В результате устраняется, при необходимости, неоднозначность, недоговоренность, определяется коммуникативная цель каждого предложения и шаг за шагом проясняется драматургия всего дискурса.
По ходу такой интерпретации воссоздается — «реконструируется» — мысленный мир, в котором, по презумпции интерпретатора, автор конструировал свой текст и в котором описываются реальное и желаемое (пусть и не всегда достижимое), нереальное и т. п. положение дел. В этом мире мы находим характеристики действующих лиц, объектов, времени, обстоятельств событий (в частности, поступков действующих лиц) и т. п. Этот мысленный мир включает также домысливаемые интерпретатором (с его неповторимым жизненным опытом) детали и оценки.
В дискурсе присутствует «ментальная точка отсчета», соответствующая тому зрителю или тому участнику описываемого события, которому «эмпатизирует» интерпретатор, смотрящий на описываемые события как бы глазами этого зрителя. Без этой точки отсчета дискурс распадается, теряет свою связность[145]. Вот поэтому-то «дискурсивность» противопоставлена «соборности» (см. выше).
Для текста же самого по себе наличие «точки отсчета» не обязательно. Если текст «безличен», в нем не указано

явно на то, кто является основным деятелем, интерпретатор восполняет этот пробел в дискурсе, выстраиваемом по тексту. Вот почему возможен текст о мире, существующем после смерти автора, «как бы без автора текста», но невозможен такой дискурс. Ведь пытаясь понять такой текст, интерпретатор отыскивает точку, в которую мысленно помещает себя. И пока он не отыщет эту точку, о дискурсе, воссозданном на основе понятого текста, говорить бывает преждевременно. Если же таких точек две или больше, дискурс квалифицируют как шизофренический. Ср. Муж Людмилы целует свою жену: в этом предложении об одном и том же человеке (скажем, о Руслане — муже Людмилы) сначала говорится через его отношение к Людмиле (эмпатия Людмиле), а затем о самой Людмиле говорится через ее отношение к Руслану.
Таким образом, текст — это интерпретируемый (обычно вербальный) объект, за которым интерпретатор стремится увидеть протекание событий — «дискурс» (в исходном латинском смысле этого слова, см. выше).
Говоря о тексте, внешнюю, чисто материальную сторону подчеркивают, употребляя лексемы типа рукопись и манускрипт. Интерпретировать и понимать рукопись — не совсем то же, что интерпретировать и понимать текст. Кроме того, оратор может забыть дома текст, но не дискурс своего выступления на конференции, а актер — текст (в частности, рукопись), но не дискурс своей роли в пьесе. Когда актер забывает текст (но не дискурс) своей роли, а автор уступает права на текст (но не на дискурс) романа, имеется в виду вербальная компонента, формулировки в тексте — предложение за предложением, структура за структурой.
<< | >>
Источник: Г. Я. Солганик. Язык СМИ и политика. — М. Издательство Московского университета; Факультет журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова. — 952 с.. 2012

Еще по теме Текст и дискурс как термины и как слова обыденного языка:

  1. Проблема «идеального, нормального, естественного, народного языка» — языка, выступающего как оппозиция «искусственно насаждаемому языку политиков и демагогов»
  2. 2.2. Семиотическая роль журналиста как критерий этической нормативности речи и дискурс как средоточие лингвоэтических проблем
  3. Символ и власть в обыденном дискурсе
  4. ЧТО ОЗНАЧАЕТ ТЕРМИН «УПРАВЛЕНЧЕСКОЕ РЕШЕНИЕ» КАК ЯВЛЕНИЕ И КАК ПРОЦЕСС?
  5. 1ЧТО ОЗНАЧАЕТ ТЕРМИН «РЕШЕНИЕ» КАК ЯВЛЕНИЕ И КАК ПРОЦЕСС?
  6. Политический текст как исторический феномен. Специфика современных политических текстов
  7. ТЕЛЕВИЗИОННАЯ ДИСКУССИЯ КАК ЖАНР ДИСКУРСА СМИ Т. А. Воронцова
  8. Агональность политического дискурса как его лингвоэтический регулятор
  9. ДИСКУРСЫ РОССИЙСКОЙ ВЛАСТИ: ТЕРМИНЫ РОДСТВА
  10. ИССЛЕДОВАНИЕ ТЕКСТА И ДИСКУРСА СМИ МЕТОДАМИ КОНТРАСТИВНОЙ ПОЛИТОЛОГИЧЕСКОЙ ЛИНГВИСТИКИ В. 3. Демьянков
  11. Политический текст как реплика в актуальном споре
  12. Идеологическая составляющая политического текста как оформление, объяснение, оценка действительности
  13. 2.1. Формы выражения субъекта речи и категория «образ автора» («авторский голос») как структурообразующий фактор публицистического текста
  14. ГЛАВА 3 СУБЪЕКТИВНАЯ МОДАЛЬНОСТЬ И ТОНАЛЬНОСТЬ КАК СПОСОБЫ ВЫРАЖЕНИЯ АВТОРСКОЙ ПОЗИЦИИ В ПОЛИТИЧЕСКОМ ИНТЕРНЕТ-ТЕКСТЕ
  15. Черепанова И.Ю.. Заговор народа. Как создать сильный политический текст. Издательство: КСП+; Стр. : 464, 2002
  16. Оценочные слова (в основном здесь представлена семантика частной оценки). Слова-ярлыки
  17. Анализ адресации текстов. Совпадает ли формальный адресат с выявленным в ходе анализа действительным адресатом? Как можно трактовать результаты анализа?