Действенность политического дискурса

  Когда оценивают действенность и полемичность политического текста, пытаются установить, какие языковые средства усиливают эту действенность.
Полемичность политической речи — своеобразная театрализованная агрессия, направленная на внушение отрицательного отношения к политическим противникам говорящего, на навя
зывание (в качестве наиболее естественных и бесспорных) некоторых ценностей. Вот почему термины, оцениваемые позитивно сторонниками одних взглядов, воспринимаются негативно, порой даже как прямое оскорбление, другими; ср. коммунизм, фашизм, де(р)мократы в российских СМИ 1990-х гг.
Общественное предназначение политического дискурса состоит, по-видимому, в том, чтобы внушить адресатам — гражданам сообщества — необходимость «политически правильных» действий и/или оценок. Иначе говоря, цель политического дискурса — не останавливаться на описании положения дел (это задача скорее беспристрастного ученого — историка, социолога или политолога-теоретика), а дать массам основу для изменения убеждений и побудить их к действию. На фоне такой цели и оценивается эффективность политического дискурса.
Политик, оперируя символами, достигает цели в той степени, в какой эти символы созвучны массовому сознанию. Ведь высказывания политика должны укладываться во «вселенную» мнений и оценок (то есть во все множество внутренних миров) его адресатов, «потребителей» политического дискурса.
Далеко не всегда такое внушение осуществляется с помощью рассудочной аргументации, «дискурсивной» (в старом понимании) речи: пытаясь привлечь слушателей на свою сторону, не всегда прибегают к логически связным аргументам. Иногда достаточно просто дать понять, что позиция, в пользу которой выступает пропонент, лежит в интересах адресата. Защищая эти интересы, можно играть на чувстве долга, воздействовать на эмоции и т. п. Еще более хитрый ход — когда, выдвигая доводы в присутствии кого-либо, вовсе не рассчитывают прямолинейно воздействовать на чье- либо сознание, а просто размышляют вслух при свидетелях; или, скажем, выдвигая доводы в пользу того или иного положения, пытаются — от противного — убедить в том, что совершенно противоположно тезису, и т. п. Однако даже сверхтщательно продуманный ход мысли политика может так и не найти отзыва в душе интерпретатора, недостаточно подготовленного к восприятию этих мыслей. Это означает, что профессионализм оратора включает и умение оценить интеллектуальный уровень аудитории.

Итак, текст, по своему характеру направленный на внушение, должен учитывать систему взглядов потенциального интерпретатора. Эффективный политический дискурс подчиняется требованиям военных действий. Прямолинейно мыслящий политик полагает, что адресаты более или менее ясно представляют себе, к какому лагерю относятся, какую роль в этих действиях играют, в чем эта роль состоит, и — всегда способны оценить, за какое положение («аффирма- ция») и против какого положения и какой партии или какого мнения («негация») выступают.
Однако такое бывает только в идеале. Гораздо чаще сама аудитория не вполне четко «позиционирует» себя в рамках политических дебатов, подспорьем для нее бывает установление принадлежности оратора к определенной партии (ср.: «А ты за кого? За наших?»). Говорящий же пользуется различными приемами для того, чтобы облегчить или затруднить задачу интерпретаторов.
Так, можно с самого начала указать конкретный повод для выступления, мотив «я говорю не потому, что мне хочется поговорить, а потому, что иначе произойдет несчастье». И чем ближе к насущным интересам аудитории этот повод, тем скорее оратор достигнет своей цели на начальном этапе выступления. Полезно бывает подчеркнуть «репрезентативность» своего выступления: мотив «нас, пропонентов (выступающих за данную точку зрения) много» придает статус коллективности данному действию, делает его зрелищным и внушительным. Нацеленность на массовую поддержку заставляет оратора избегать проявления сугубо личностных мотивов и намерений, которые могут быть истолкованы как корыстные интересы самого оратора, за которые масса, естественно, воевать не пойдет.
Итак, наиболее эффективен тот ход выступления, который убедит аудиторию в «социальной значимости», когда политик воспринимается как представитель интересов каждого отдельного интерпретатора.
Успех внушения зависит, как минимум, от установок по отношению к пропоненту (к тому, кто пытается внушить данные мысли или от чьего имени эти мнения внушаются), к сообщению в речи как таковому и к предмету речи. Первый вид установок характеризует степень доверчивости, симпатии к пропоненту, а завоевание выгодных позиций в
этой области зависит от искусства говорящего и от характера реципиента: ср. патологическую доверчивость «флюгера» на одном полюсе и патологическую подозрительность на другом. Ведь можно изменить установки адресата в нужную сторону, просто поместив защищаемое положение в нужное место дискурса. Только создав у адресата ощущение добровольного приятия чужого мнения, заинтересованности, актуальности, истинности и удовлетворенности, оратор может добиться успеха в этом внушении.
Люди всегда чего-то ожидают от речи своих собеседников, и это сказывается на принятии или отклонении внушаемых точек зрения. Речевое поведение, нарушающее нормативные ожидания уместных видов поведения, может уменьшить эффективность воздействия (если неожиданность неприятна для реципиента) или резко увеличить ее — когда для адресата неожиданно происходит нечто более приятное, чем ожидается в норме (подробнее см.: [Демьянков 2008а]).
Как и на поле боя, политический дискурс нацелен на уничтожение «боевой мощи» противника — вооружения (то есть мнений и аргументов) и личного состава (дискредитация личности оппонента).
Одним из средств уничтожения противника в политическом дебате является высмеивание противника. Смех вообще, по мнению многих теоретиков (напр., знаменитого французского философа и психолога А. Бергсона), проявляет неосознанное желание унизить противника, а тем самым откорректировать его поведение. Такая направленность осознанно эксплуатировалась в политических дебатах еще со времен Римской империи. Об этом свидетельствуют обличительные речи Цицерона, в которых высмеиваются даже интимные характеристики противника, вообще говоря, не имеющие прямого отношения к политике. Пользуясь этим приемом, оратор «входит в сговор» со слушателем, стремясь исключить из игры своего политического оппонента как не заслуживающего никакого положительного внимания. Поскольку высмеивание находится на грани этически допустимого, можно предположить, что в наибольшей степени оскорбительный юмор воспринимается обществом как уместный только в самый критический период; в «нормальные» же периоды такой жанр вряд ли допустим.

В более мягкой форме «исключают» противника из игры, когда говорят не о личности (аргументируя ad hominem), а
об              ошибочных взглядах, «антинаучных» или несостоятельных. Так, во времена СССР говорили о «патологическом антикоммунизме», «научной несостоятельности», «фальсификации фактов», «игнорировании исторических процессов» и т. п.
Еще более мягкий прием — сказать, что «товарищ не понял» (скажем, недооценил преимущества социализма перед капитализмом и т. п.), а ведь это затушеванная оценка не очень высокого интеллекта противника. В академическом, не политическом дискурсе чаще в таких случаях говорят о том, что нечто у данного автора «непонятно» или «непонятно, что некто хотел сказать»: в этом саркастичном обороте вину как бы берет на себя интерпретатор. Еще больший эвфемизм граничит с искренностью — когда говорят: «Я действительно не понимаю...»
Отстранив оппонента от равноправного участия в обсуждении вопросов, оратор остается один на один со слушателем. При определенных политических режимах и в определенных жанрах политической коммуникации свободный обмен мнениями ведь даже не предполагается, тогда политический дискурс не предполагает диалога, а представляет собой предписание, не требующее непременного обоснования.
<< | >>
Источник: Г. Я. Солганик. Язык СМИ и политика. — М. Издательство Московского университета; Факультет журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова. — 952 с.. 2012

Еще по теме Действенность политического дискурса:

  1. Своеобразие российского политического дискурса. Советский и нацистский политический дискурс.
  2. Понимание особенностей зарубежного политического процесса и политического дискурса невозможно без хорошего знания контекста
  3. 1.3. Специфика политического Интернет-дискурса
  4. 1.1. Специфика политического дискурса
  5. Функциональная типология знаков политического дискурса
  6. АВТОРСКАЯ КОЛОНКА В ПОЛИТИЧЕСКОМ ДИСКУРСЕ: ЖАНРОВАЯ СПЕЦИФИКА А. Н. Потсар
  7. Агональность политического дискурса как его лингвоэтический регулятор
  8. СМИ, власть и ложь: общая этическая проблематика политического дискурса
  9. ЖУРНАЛИСТ, АУДИТОРИЯ, ВЛАСТЬ: ЛИНГВОЭТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ В ПОЛИТИЧЕСКОМ ДИСКУРСЕ СМИ Т. И. Сурикова
  10. ГЛАВА 1. ПОЛИТИЧЕСКИЙ ИНТЕРНЕТ-ДИСКУРС И ЕГО ЖАНРОВАЯ СПЕЦИФИКА
  11. ТАГИЛЬЦЕВА Ю. Р.. СУБЪЕКТИВНАЯ МОДАЛЬНОСТЬ И ТОНАЛЬНОСТЬ В ПОЛИТИЧЕСКОМ ИНТЕРНЕТ-ДИСКУРСЕ, 2006
  12. «Балканский кризис» в венгерском общественно-политическом дискурсе в 1908-1910 гг. (по донесениям российских дипломатов)
  13. ДЕЙСТВЕННАЯ СИЛА БРЭНДА
  14. СВОБОДА ОБЪЕДИНЕНИЯ И ДЕЙСТВЕННОЕ ПРИЗНАНИЕ ПРАВА НА ВЕДЕНИЕ КОЛЛЕКТИВНЫХ ПЕРЕГОВОРОВ
  15. Совет Безопасности - действенный механизм поддержания и восстановления международного мира
  16. Глава 6. СВОБОДА ОБЪЕДИНЕНИЯ И ДЕЙСТВЕННОЕ ПРИЗНАНИЕ ПРАВА НА ВЕДЕНИЕ КОЛЛЕКТИВНЫХ ПЕРЕГОВОРОВ
  17. Вячеслав Мещеряков. Тренинг мозга. Действенный метод трансформации сознания, 2005