загрузка...

Глава I Россия на перепутье европейской политики в эпоху 1812 года

Аустерлиц. Наполеон, Россия и Европа. (Стр. 15)—Большая европейская игра. (Стр. 18)— «Незнаменитые войны» России и «позор» Тильзита. (Стр. 28)—Закат эры Тильзита. (Стр. 43)— Annus mirabilis9 — «На начинающего Бог». (Стр. 55)—Заграничные походы и дивиденды от окончательной победы. (Стр. 71)—Триумф победителя? (Стр. 79)—Роковая ошибка Александра I. (Стр. 86)—Дилетантизм в истории или в геополитике? (Стр. 89) Г> последнее время отечественная историография обогатилась рядом трудов по проблематике внешней политики России, а совсем недавно увидели свет обобщающие работы А. В. Ревякина10, В. В. Дегоева11 и О. Р. Айрапетова12 и других. В то же время у автора нет желания растворить читательское внимание потоком детального анализа различных демаршей, дипломатических перипетий, переговоров, договоров, актов, нот, конвенций и тому подобных материалов российского МИДа и документов международного характера. Такая работа уже была неоднократно проделана несколькими поколениями отечественных и зарубежных историков и на сегодняшний день существует обширная историография данной проблематики. Это обстоятельство дает нам возможность отказаться от детального и подробного разбора внешнеполитического курса России в первой четверти XIX в., не загонять себя только в узкие рамки дипломатической истории, сославшись на накопленный исторической наукой фактический материал и выводы, сделанные коллегами. В то же время необходимо обозначить и вычленить проблему, которая сегодня по-разному интерпретируется исследователями — выбор Россией внешнеполитических приоритетов в эпоху 1812 года.

Вопрос не праздный, поскольку в 2006 г. к 200-летнему юбилею Аустерлица была опубликована монография О. В. Соколова «Аустерлиц. Наполеон, Россия и Европа»13 Она посвящена как внешнеполитическим сюжетам, так и самой кампании 1805 г., и, по справедливости, заслуживает особого внимания не только из-за отсутствия до этого в отечественной историографии отдельного труда (кроме книги А. И. Михайловского-Данилевского, написанной еще в 1844 г.)14 по истории кампании 1805 г., но и в силу ряда оригинальных авторских подступов к теме, постановки важных вопросов и использования широкого круга источников. Следует также особо подчеркнуть, что автор не счел нужным скрывать свои откровенные симпатии к наполеоновской Франции и к ее императору, противникам же Наполеона чаще всего даны самые нелестные характеристики, особо досталось англичанам, вообще и российскому императору Александру I, в частности. Такой подход вряд ли будет понятен большинству отечественных историков, но это — четкая авторская позиция. То же можно сказать и о некоторых положениях и выводах, сделанных в монографии, с ко торыми, думаю, не согласятся многие отечественные историки, в том числе и автор данной книги.

Не вдаваясь в детальный разбор авторской концепции, попробуем обозначить лишь моменты, интересные для нашей темы. В целом, О. В. Соколов исходил из концептуального положения об общих глобальных геополитических интересах России и Франции. Александра I он вполне обоснованно определил одним из главных организаторов антифранцузской коалиции. Причем, российский император, как он заметил, «не был англофилом». Но автор сделал вывод, что в основе действий Александра I лежала «личная неприязнь к Наполеону Бонапарту». Другой причины или объяснения его поведения историк найти не смог («геополитические соображения или вопросы чести и престижа страны никак не могли диктовать Александру враждебность по отношению к Бонапарту и его державе»). Этот тезис на страницах монографии неоднократно и усиленно повторяется: «Этой личной ненависти будут подчинены все действия царя, ради этого, несмотря ни на какие геополитические интересы, несмотря ни на какую холодность и нежелание вступать в союз европейских монархов, несмотря на надменную, пренебрегающую всеми российскими интересами политику Англии, он будет упорно, буквально пинками, заталкивать всю Европу в коалицию против своего врага»; «Ничто не могло остановить иоистине одержимую, не знающую никаких доводов разума жажду Александра воевать с Францией»; «ничто не заставляло царя очертя голову броситься в водоворот кровопролитной войны — ни геополитические интересы, ни общественное мнение страны». В силу этого и вся вина за возникновение военных действий была возложена не на Наполеона, как ранее привыкла считать наша академическая наука, а на русского монарха: «Поэтому война 1805 г. была развязана исключительно по причине желания и комплексов, обуревавших одного человека — императора России Александра I». Вывод напрашивается сам собой — русский монарх не учитывал интересов своего государства и действовал в противовес им («Ни о каких интересах страны ни царь, ни его подручные и не думали»)1.

Оставим за скобками эмоциональную составляющую авторской позиции О. Соколова. Но, исследователи царствования Александра I, даже признавая его чрезмерное честолюбие, вряд ли смогут согласиться с таким объяснением причин антинапо- леоновской позиции России («личная неприязнь» ее императора). Причем не только потому, что малопривлекательный образ российского монарха обрисован в негативных черно-белых тонах, а цветовая гамма, как известно, всегда богаче. Человеческий фактор в международных отношениях всегда играл и будет играть опреде- 1

Соколов О. Аустерлиц. Наполеон, Россия и Европа 1799—1805 гг. T.I. С. 78—79, 96, 127, 128, 131,140.

їв

ленную роль. Но политик такого масштаба как Александр I, при принятии стратегических решений никогда не руководствовался лишь личными мотивами.

Слишком много фактов противоречат этому. Мир политики всегда оставался исключительной сферой государственного эгоизма и расчета. Даже в России при проведении внутриполитического курса, будучи самодержцем, Александр I был вынужден учитывать интересы русской аристократии, придворных группировок и «партий», назначать на значимые посты людей, которых, мягко говоря, недолюбливал, или не уважал, но делал это из соображений государственной целесообразности0.

Н. Бонапарт.

Гравюра Ш. J. Линже и Ж. Годфруа по оригиналу Ж. Б. Изабе. 1803 г. ГИМ

&

Подобными мотивами были продиктованы и многие его решения в международной политике. А уж скольких европейских коронованных особ Александр I лично «недолюбливал», трудно даже перечислить (легче указать тех, кого уважал), тем не менее встречался с ними, лобызался, общался, делал комплименты, заключал договора и союзы — этого требовала государственная необходимость. Поэтому «личная неприязнь» императора как причина выглядит в данном случае очень неубедительно, как не выдерживает критики и обвинение в том, что он не руководствовался в своей деятельности национальными интересами.

Поскольку О. В. Соколов исходил из постулатов геополитической теории об общности интересов России и Франции, рассматривая их как естественных и потенциальных союзников (правда, подробно не останавливаясь на этом положении), попробуем рассмотреть сначала расклад сил в Европе в начале XIX столетия и ответить на вопрос: в чем состояли противоречия и насколько объективно совпадали или не совпадали интересы этих двух держав?

* * *

Большинство историков сегодня признают, что в рассматриваемый период главными игроками на европейской арене выступали постреволюционная наполеоновская Франция и «владычица морей» и «мастерская мира» — Англия. Непрерывное соперничество между этими державами насчитывало несколько столетий (в XVIII веке оно вспыхнуло с новой силой), но антагонистические противоречия между ними диктовали и определяли основное содержание наполеоновских войн как двух главных оппонентов в споре за преобладание на континенте*. В Европе можно было выделить еще три крупных государства, способных тогда влиять на расстановку сил: Россию, Австрию и Пруссию, остальные, в силу своей периферийности или малых размеров, не являлись самостоятельными игроками, в той или иной степени не могли проводить независимую политику без оглядки на сильных соседей и находились в орбите воздействия пяти самых мощных стран. Из трех последних выделенных государств Россия стояла на особом месте, так как бесспорно являлась великой европейской державой, обладая огромной территорией, значительными людскими и материальными ресурсами. Она не только приближалась по значимости к Франции и Англии, а ее мощь была сопоставима с лидерами. В раздробленной на мелкие государственные образования Центральной Европе роль периферийных полюсов притяжения всегда играли Австрия и Пруссия. Вокруг них традиционно группировались мелкие феодальные владения, хотя всегда были сильны и конкурентные австро-прусские противоречия, что облегчало Наполеону проведение французской политики в этом регионе. Но, в отличие от Австрии и Пруссии, находившимися всегда в зоне возможных прямых ударов со стороны Франции, Россия, как и Англия, была менее уязвима, что давала ей большую самостоятельность и свободу маневрирования. От ее позиции и поведения зависело тогда очень многое, а географически она находилась не в центре Европы и могла выбирать союзников. Россия оставалась единственной крупной континентальной державой, с мнением которой Наполеон вынужден был считаться.

У России как государства существовали свои предпочтения и имелись свои серьезные интересы на Балтике, в Польше и Германии, на Балканах и в Восточном Средиземноморье. Там, где они пересекались с интересами крупных европейских держав, возникали трения и противоречия. Собственно Российская империя в тот период могла предпочесть три модели реагирования на происходившую в Европе борьбу: во-первых, поддержать Францию, т. е. вступить с ней в союз против Англии; во-вторых, оставаться нейтральной, в данном случае можно было выбрать разные способы поведения — от самоизоляции до политики «свободных рук»; в-треть их, вместе с Англией выступить против Франции и попытаться втянуть в антинапо- леоновский союз как можно больше европейских стран.

Во внешней политике России в 1800—1815 гг. были в разное время опробованы все три модели поведения. Но, на наш взгляд, второй вариант стал со временем существовать как теоретический, так как полностью исключался для такой крупной державы, как Россия. Она не могла подобно средневековому Китаю затвориться в скорлупу самоизоляции или закрыть глаза на происходящее, тем самым позволить другим странам принимать вместо себя принципиальные решения. Результат такого поведения нетрудно было предсказать любому политику. Отказ от защиты своих государственных интересов означал потерю своего немалого влияния в Европе и статуса великой державы. Хотя Александр I в самом начале своего царствования хотел бы оставаться нейтральным, но реализовать подобный вариант просто не сумел*. Существование такого крупнейшего государства, как Россия, уже было немыслимо вдали от общеевропейских интересов (от них уже невозможно было абстрагироваться), а поскольку война превратилась во всеобщее явление, она уже не могла оставаться в стороне от бушевавшего пожара. Диапазон возможных приоритетов (с кем и против кого «дружить») был невелик. Оставался лишь выбор в пользу Франции или Англии. Почему все-таки Россия в 1805—1807 и 1812—1815 гг. выступила совместно с Англией, а в 1807—1812 находилась в союзе с Францией? Почему столь кардинально менялась ее позиция? Есть и другие вопросы, часто неоднозначно трактуемые историками.

Доминирующий взгляд в нашей отечественной историографии считает англо- русское сближение и совместную вооруженную борьбу с постреволюционной Францией вполне естественной политикой, вытекавшей из угрозы завоевания европейского господства Наполеоном Бонапартом. Другая точка зрения — идея закономерной и жизненной необходимости союза Франции и России из-за отсутствия непримеримых противоречий — была обоснована во времена расцвета русско- французского союза конца XIX столетия историками А. Вандалем и А. Трачев- ским15. В какой-то степени подобных позиций придерживался и их современник С. С. Татищев16. В советской историографии приверженцем этого взгляда выступил А. 3* Манфред, талантливо интерпретировавший идею наличия общности интере сов и объективной заинтересованности сторон при отсутствии территориальных споров между ними17. Справедливости ради отметим, что до последнего времени даже среди советских исследователей, несмотря на большой авторитет Манфреда, это концептуальное положение не получило поддержки среди серьезных ученых18.

Сегодня назрела необходимость пристальней взглянуть на проблему объективности геополитического и стратегического союза России и Франции. Если даже считать за аксиому геополитический фактор, как данный нам раз и навсегда беспристрастный критерий, возникают вопросы: почему русские войска сражались с французскими в 1799, 1805—1807, 1812—1815 годах? Почему в указанные временные отрезки этот фактор «не работал»? Может быть, из-за невежества правящих кругов двух стран? По каким причинам робкие ростки политического союза Франции и России так быстро гибли, не выдерживая в этот период даже краткие испытания временем?

Начнем с того, что Франция и Россия были крупными централизованными европейскими государствами, но с разными экономическими, социальными, идеологическими и религиозными устоями. Самое главное — Россия была тогда феодальным государством!!! Основу ее экономики составляло крепостническое сельское хозяйство. Товарооборот во внешней торговле в основном почти полностью ориентировался на Англию. Экономический фактор был, бесспорно, очень важен, но не менее важными являлись социальные и идеологические аспекты.

Главной социальной базой и цементировавшим стержнем самодержавного строя являлось дворянство, оно же тогда было единственной общественной силой, единственным сословием, имеющим в империи политическое значение. Только идеалисты могли считать, что царь или император повелевал Россией в одиночку. Бесспорно, российские цари и императоры были деспотическими фигурами. Но, не опираясь на господствующий класс (а другой опоры у самодержавия не было, отсюда проистекало и проведение внутренней и внешней политики с ориентацией на интересы этого слоя), монарх не был в состоянии править страной*. Русское дворянство быстро лишало его этой возможности, если политический вектор изменялся не в пользу ЭТОГО сословия, а «государь» пренебрегал их интересами и даже настроениями. Как свидетельствует опыт XVIII столетия, в этом случае долго на троне не засиживались, монархи могли потерять не только корону, но и свою жизнь. Дворяне, носившие военную форму, очень резво реагировали на подобные явления и за один день эффективно и ради- кально корректировали политику в нужном для них и их сословия направлении. В этот день престол превращался в игрушку для гвардейских полков. В данном случае вполне уместно согласиться с мнением одного бородача-классика марксизма, ныне не модного всепобеждающего учения, высказавшегося о том, что дворцовые перевороты в Петербурге XVIII в. были «до смешного легки».

Что же могла предложить Франция на рубеже двух веков русскому императору, феодальной России и в первую очередь российскому дворянству, благополучие которого во многом напрямую зависело от крепостной деревни и внешней торговли? Идеи о свободе, равенстве и братстве (очень актуально для крепостников!), отрицание религии, лозунг «Смерть королям!» (читай, и дворянам тоже) и в придачу французскую гегемонию в Европе! И, что же, после этого дворянство, поставлявшее Российской империи управленческие кадры для военной и гражданской службы, полностью осознав прогрессивные интересы французских буржуа, должно было убедить свое правительство, что Франция — это единственный и естественный союзник России? Возможно, дворяне-«Митрофанушки» еще не успели выветриться и встречались на русских просторах, коль о них писал Д. И. Фонвизин во второй половине XVIII века, но их было не так уж и много, да и не могло все сословие поголовно поглупеть настолько, что у него напрочь атрофировалось социальное чутье.

Напротив, дворянство тогда очень хорошо осознавало, что революционная «зараза» представляет вполне реальную угрозу социальным устоям государства и их положению. Ведь еще не прошло и 30 лет со времени Пугачевского бунта, а испытанный тогда ужас сохранялся в воспоминаниях нескольких поколений господствовавшего класса. Даже дошедшая до нас частная переписка представителей дворянства в 1812 году наполнена свидетельствами откровенного страха перед Наполеоном, который мог пообещать вольность крепостным*. Призрак второй пугачевщины неотступно присутствовал в умах дворян — сравнительно небольшого по численности благородного сословия в многомиллионной крестьянской стране. Русскому дворянству тогда было что терять. Поэтому Россия крепостническая (другой России тогда не было) очень четко определяла Францию, даже сохранявшую к тому времени лишь тень революционных традиций, как своего главного идеологического противника*.

Идеи революции всегда опасней ее штыков (при условии массового потребительского спроса на эти идеи). Сегодня историки сколько угодно могут рассуждать, что Франция при Наполеоне переродилась, усилиями своего императора старалась адаптироваться под «старый режим», стала рядиться в тогу просвещенного абсолютизма и примеривала феодальные одежды. Проблема в том, что русские дворяне, владельцы крепостных крестьян, продолжали пребывать в убеждении, что наследник революции «безродный» Наполеон Бонапарт мало, чем отличался от французских без божников-санкюлотов0. Для них он, в силу психологической предубежденности, по- прежнему оставался «новым Пугачевым»0.

Да, русское дворянство было неоднородным, различалось по знатности, богатству, общественному положению. Существовал верноподданный чиновно-сановный Петербург, «столица недовольных» Москва, где проживали фрондирующие опальные отставники и крупные помещики центральных губерний (очаг дворянского вольномыслия и цитадель сословной оппозиции), присутствовала родовая аристократия, негласно претендовавшая на властные полномочия в государстве, крупное столбовое поместное дворянство и бедные беспоместные чиновники и офицеры, получившие за службу право приобщиться к благородному сословию. Имелись внутри дворянства и общественные группировки, или как их тогда называли «партии», ориентированные и защищавшие разные модели развития страны: «английская»0, «русская»0, с некоторыми оговорками — «немецкая»0. Но вот о существовании «французской партии» в источниках можно найти только искаженные отголоски0. Правда, в переписке 1812 г. у некоторых русских патриотов в шовинистическом угаре в качестве давнишнего пугала фигурировали «иллюминаты» и «мартинисты» (чаще всего под них подходили масоны), правда, больше как некие фантомы и агенты Наполеона0. Хотя на самом деле масоны изучали туманные доктрины европейских мистиков и клеймили революцию и французского императора как врага «всемирного спокойствия». Но эти термины («иллюминаты» и «мартинисты») больше использовались как жупелы, а также козырь для бездоказательных обвинений в пронаполеоновской ориентации и в стремлении заключить мир с Францией в адрес некоторых высокопоставленных лиц в окружении Александра Г. При этом стоит отметить, что в начале XIX в., несмотря ни на что, Франция по-прежнему в поведенческом отношении оставалась Меккой всей дворянской аристократической культуры и являлась законодательницей моды.

В целом же, правительственная политика по отношению к Франции, в частности война против Наполеона в 1805 г., пользовалась поддержкой и не вызывала общественного недовольства0. А таковое периодически возникало, причем с откровенно ан- тифранцузской направленностью, назовем только хронологически близкие к 1805 г. события: Тильзитский мир 1807 г., Русско-шведская война 1808—1809 гг., кампания 1809 г. против Австрии. О. В. Соколов достаточно прямолинейно удивляется и сетует на неудачный выбор русских послов при Бонапарте в 1801 — 1805 гг., а также на их деятельность. Даже процитировал выдержку из письма посла С. А. Колычева царю: «Я никогда не свыкнусь с людьми, которые правят здесь, и никогда не буду им доверять»19. Что ж тут парадоксального? Под этими словами посла подписались бы тогда большинство русских дипломатов, сановников, генералов да и простых дворян. Это было господствующее умонастроение всего сословия. Иных, принимавших пострево- люционную Францию и позитивно настроенных к ней правительственных чиновников в России не было, да и быть не могло в силу идеологической несовместимости. Поэтому не стоит удивляться холодному приему, которое оказывало русское общество (т. е. дворянство) практически всем посланникам Наполеона в Петербурге в 1801 — 1805 и 1807—1812 гг/ Не смог избежать прохладного отношения к своей особе в бытность послом даже представитель французской аристократии А. О. Л. де Коленкур. В глазах русских дворян он оставался изменником своего короля и слугой «узурпатора» и «мещанина на троне» (к тому же он запятнал себя арестом герцога Энгиенского). На французские дипломатические приемы приходили в основном лишь чиновники, которым это вменялось по службе, дворянское общество же их игнорировало, а в среде гвардейской молодежи считались хорошим тоном всякого рода ан- тифранцузские выходки. В то же время в России проживало большое количество французских роялистов-дворян. Они, можно сказать, попали в знакомую с детства атмосферу, в общество, в котором господствовали легитимистские настроения и образ мысли. Вот, их то охотно принимали в светских салонах; они являлись там желанными гостями и чувствовали себя своими людьми*. А очень многие из «мучеников революции» находились на государственной и придворной службе, в том числе в рядах армии, и никаких препятствий им не чинилось*.

Что же касается антифранцузской политики Александра I, О. В. Соколов задается вопросом: «Откуда эта странная, непонятная ненависть? Во всяком случае, она никак не могла появиться ни как следствие жизненно важных интересов России, ни как результат враждебных действий со стороны французской республики»20. Сентенция, истинно удивительная. Или полное отсутствие желания понять внутреннюю логику поведения обличенных государственной властью высших представителей России. Даже не анализируется и не берется в расчет то, что именно такая проводимая Александром I международная политика имела мощную подпитку со стороны русского дворянства, поскольку именно этот внешнеполитический курс полностью соответствовал и выражал интересы этого сословия.

Будучи императором феодальной России, Александр I должен был, по мнению некоторых сторонников геополитической теории, повинуясь законам этой теории, вступить в союз с Наполеоном ради национальных интересов своей империи. Обычно для доказательства приводят пример первой крупной попытки франко-русского сближения в самом конце правления императора Павла I. Но, именно, в самом конце правления, а то как император закончил свою жизнь хорошо известно.

Пример, правда, по нашему мнению самый неудачный, ибо он опровергает выдвинутый тезис и доказывает совершенно обратное. Как только Павел I «охладел» к англичанам и «полюбил сгоряча» французов, как только попытался пойти на заключение союза с Наполеоном* и самостоятельно реализовать проект похода в Индию, так его ожидал печальный конец в Михайловском замке в марте 1801 г. Император заплатил жизнью за забвение истины, выраженной словами графа Н. П. Румянцева, что русский деспотизм «ограничен дворянскими салонами» *. При- чем, подавляющее число русских дворян ликовало, узнав о смерти Павла и восшествии на престол его сына. Русские офицеры и генералы, участники цареубийства, не понесли никакого наказания (как и общественного порицания), а впоследствии отличились в войнах против Наполеона. Так Л. Л. Бен- нигсен занимал пост главнокомандующего в 1807 г., а попавший в опалу П. А. Пален, даже находясь в отставке, фигурировал кандидатом на пост главнокомандующего в августе 1812 г. Конечно, в соответствии с некоторыми утверждениями, заговор был инсценирован на английские деньги (хотя никто еще этого документально не доказал), но сознательными участниками были русские гвардейцы. Думаю, что они сподобились на такой поступок — подняли руку на помазанника Божьего — не из-за денег, а по глубокому убеждению, что жить под таким правлением уже больше невозможно, а стране грозила серьезная опасность".

Манифест императора Александра I о смерти его отца Павла I и вступлении Александра на российский престол. Санкт-Петербург, 12 марта 1801 г. ГИМ

ПечлтиЛ і» Саямят* luepfyprt вр« CciwuS

MifWJ І* ДМ igOI HWU

* руко» ЯММГ.

ЛЛККСЛН ДР*.

ВОЯІІВЮ М И А О С Т Ї JO

М Ы Л Л К К САИД !> Ь II ? Р В Ы Й

И arnoj* ь к Самодержеці

В С Е І» О С С I Й С К 1 Й,

0бьл»л*с»г ыЛмъ кір»»»* лодмтод, Л Л ШИМІ

Cy.uw?re Вмюияп» угодно «Ягло прскрзпггта жпзт. дк^т ІЧніпюля ИЛШКГО Государя lliiiu'{wn*Of« ПАЯЛА ІІ&ГРОШІЧД» скопчасігміося скоропостижно .>п0ллс(.с«ч«ским> г ирыъ ц w-u. сі. і* го и» «з« число сего кЬсщи МЫ ысчрьжяя. «л+\*дсшті»і<» Jbящ*ащзскт Ве<г}>осс«й«к1й Постол*, яббирьм.х&т глщ.о »г с6лз4»»к>ст«. уярделять Вогом» НЛМЇ» >*руч«»<имй tt<>pe,u» т юж» » ло сердцу м> Со»* по<ткжэд:Ь Аг.гус»і«йіпсй Бгіми НАЩШ Госулармяіі Нчпсрдтроди ККА'» 1ТИНЫ Волвдрїд, кооя плмжь НАМЪ и всему Ошечест*у п%то преоудтъ любого*, АЛ по К* премудрый* н.ік*{кчіїл«ь месимую доенмгжчг» иьмкети Гооеїм і« ®epwn> C.w*m « доецммт* шамруіяимос *м<і<к«нстео <ж?м* щчомгь ыуддлнныиъ НА15ШШ>, которых* 4j>m cte npimimv* з,т<”мтл<>ть іцтосші- *»s*і к» HAM'fc присягою *i|>eo* лнцсиг. «ссмідод >»'0 ІЬ», прося Его да подястг НАШ» -силы м. tustcum tyntcn» «мни їм И АСЬ лсх<од«х>. Д-шь *ь Сіикшисшс]ЯЗу})г& ЛЬршл is го дім ito* іода.

Уж, кто-кто, а сын Павла I очень хорошо понимал расклад внутриполитических сил в России и вряд ли хотел наступать на грабли 1801 г. Он очень хорошо знал, какое сословие надо особо выделять на фоне социального пейзажа России, на кого необходимо ориентироваться в своей политике, чтобы сохранить не только власть, но и жизнь. Внешнеполитический кругозор и устремления государства тогда полностью определялись интересами дворянства, которое уже четко определилось, что с Францией Бонапарта ему не по пути. В этом и заключалось идеологическое обоснование курса Александра I и мотивов государственного эгоизма, определяемого экономической, финансовой и политической пользой страны.

Мне могут возразить, что дворянство — это не народ. Все же это была часть народа, а в то время единственная социальная и общественная сила, способная определить и сформулировать свои политические интересы, т. е. говорить от имени всей империи*. Остальные сословия оставались безмолвными, даже духовенство и купечество, не говоря уже о крестьянстве (способном лишь на локальные бунты) или о других малочисленных сословиях. Поэтому можно с уверенностью говорить, что проводимая политика Александра I имела вполне внятную и логичную мотивировку, а не диктовалась его эгоистической «личной неприязнью» (таковая у него была не только к Наполеону, но и ко многим европейским коронованным особам). Любая государственная политика — вещь весьма прагматичная, она всегда направлена на соблюдение определенных интересов. В данном случае, российский император очень отчетливо определял цель государственной деятельности и геополитического позиционирования страны на самом высшем уровне, выдерживал свой курс, исходя из идеологических, социальных и экономических приоритетов русского дворянства.

Этого требовал от российского императора и сухой анализ расклада политических сил в Европе, даже с точки зрения основ геополитики. Географический компонент действительно дает основания предполагать, что Франция и Россия при определенных условиях являлись естественными союзниками. Они не имели до 1807 г. общих границ и никаких точек соприкосновения, но между ними располагались, помимо Пруссии, земли многочисленных немецких государств. Это была огромная территория, где как раз прямо сталкивались тогда французские и российские интересы. В конце XIX в. после образования мощной Германской империи геополитический фактор сработал очень четко. Франция и Россия, несмотря на различия в государственном и политическом устройстве, вступили в союз против Германии. Император Александр III, наверно, самый твердый самодержец из династии Романовых, вынужден был на официальных встречах с французским президентом стоя слушать французский гимн «Марсельезу». Можно только догадываться, что творилось в тот момент в душе этого убежденного и последовательного противника революций, но все его идеологические предубеждения перевешивала государственная необходимость. Иногда, для того, чтобы разобраться в далеком прошлом, оказывается, необходимо этот отрезок времени сравнивать с хотя бы наступившим завтрашним днем. Так исторические детали бросают тень на уже прошедшее будущее. Геополитические факторы, если они имеются, работают без запоздания во времени. В начале XIX в. германской угрозы в Европе еще не существовало. Следовательно, не имелось и прямой необходимости в союзе между Францией и Россией против Германии*. Британские острова территориально находились в стороне от континента, и у России не было даже малейшей надобности объединяться с кем-либо, а тем более с Францией, против Англии. Наоборот, все пять великих европейских держав в первую очередь боролись в то время за преобладание и влияние в немецких землях. И самой реальной тогда (что подтвердила сама история) была угроза французской гегемонии в Германии, а это — центр континента, поэтому речь шла о будущем всей Европы*. Если проанализировать состав всех коалиций, то можно без труда заметить, что, помимо бессменного «банкира» союзников — Англии, их участниками (правда, с периодическим выбыванием) являлись Австрия, Пруссия, Россия, по выражению

Э. Э- Крейе «альянс фланговых государств против центра»21. Главная проблема заключалась в обилии мелких немецких государственных образований, которые потенциально легко могли стать жертвой сильного соседа, т. е. Франции. Эта постоянно возраставшая угроза в глазах государственных деятелей того времени обоснованно персонифицировалась с именем Наполеона, которого некоторые историки пытаются изображать в образе чуть ли не голубя мира. А вот как характеризовал ситуацию и политику Наполеона один из известнейших тогда отечественных литераторов П. А. Вяземский: «Гнетущее давление наполеоновского режима чувствовалось во всех уголках Европы. Кто не жил в эту эпоху, тот знать не может догадаться, как душно было жить в это время. Судьба каждого государства, почти каждого лица, более или менее, так или иначе, не сегодня, так завтра зависела от прихотей тюильрийского кабинета или боевых распоряжений наполеоновской Главной квартиры. Все жили как под страхом землетрясения или извержения огнедышащей горы. Никто не мог ни действовать, ни дышать свободно»22.

Именно поэтому в рассматриваемый период времени и возникли антинаполеонов- ские коалиции, несмотря на колебания европейских правителей, порождаемые боязнью перед мощью французской военной машины. Дабы не быть голословным приведем аналогичное мнение А. Чарторыйского, критически относившегося к России, но давшего в своих воспоминаниях взвешенную оценку европейской ситуации до 1805

г.: «Чтобы понять политическое движение этой эпохи и горячность, с которой Европа принялась бороться с Наполеоном, несмотря на страх, внушаемый им, следует припомнить общественное мнение о Наполеоне, преобладавшее в Европе. ...вся вера в Наполеона, всякая иллюзия исчезла, как только он встал во главе правительст ва Франции. Каждое его слово, каждый поступок убеждали всех, что он думает действовать только силой штыков и массой войск. Это было основной ошибкой Наполеона, подорвавшей его могущество... Правда, он выказал себя разносторонне талантливым человеком, но обнаружил в то же время и свое полное неуважение чьих- либо прав и желание всех поработить и подчинить своему произволу. Поэтому, когда наступил момент, благоприятный для борьбы с Наполеоном, все приняли в ней участие со спокойной совестью, так как это была борьба с силой, переставшей быть полезной для общества. Такое мнение, ставшее в Европе общим, распространилось и в России. Оно-то и толкнуло ее правительство, погрешившее, может быть, излишней торопливостью, на путь, на котором уже не было никакой возможности сохранить за собой прежнюю роль, наиболее достойную для России»23. И «пинками» в коалицию никто никого «не загонял», это был осознанный выбор государств, видевших реальную опасность для своих интересов и своего суверенитета со стороны Франции. Подобными «силовыми» методами создать военно-полити- ческий союз было просто невозможно. Разыгравшийся аппетит гениального и агрессивного полководца и его беспардонная политика «балансирования на грани войны» заставляли монархов опасаться за свои троны, а государства «запуганной» Европы искать пути к объединению сил против Наполеона, как «врага всемирного спокойствия». Очень метко написал об этом В. В. Дегоев: «Словно играя с судьбой и испытывая пределы своего могущества, Наполеон не разрушал, а собирал анти- французскую коалицию»24.

В период с 1801 по 1805 гг. геополитический фактор не мог сыграть на руку франко-русскому сближению. Этому, в первую очередь, препятствовали идеологические и социальные моменты, в немалой степени барьером стала и агрессивная, и вызывающая политика новоиспеченного французского императора. Поначалу Александр I, даже, вероятнее всего, симпатизировал Н. Бонапарту. Но чем больше он присматривался к политическим шагам первого консула, тем явственнее вырисовывалась опасная перспектива и прямая угроза для Европы и России в деятельности этого человека. Уже в частном письме к Ф. Лагарпу 7 июля 1803 г. молодой русский монарх достаточно критически оценивал провозглашение Наполеона пожизненным консулом и было очевидно, что он уже потерял всякие иллюзии по отношению к нему так же, как померк окружавший его ореол республиканца. Вот цитаты из этого письма: «пелена спала с его глаз», по его мнению, Бонапарт имел уникальную воз можность работать «для счастья и славы родины и быть верным конституции, которой он сам прясягал» (сложить с себя власть через десять лет), а «вместо этого он предпочел подражать европейским дворам во всем, насилуя конституцию своей страны», поэтому он видит теперь в нем «одного из самых знаменитых тиранов, которого производила история»25. Ясно, разочарование было связано и с его либеральными воззрениями, в которые будущий французский император («тиран») никак не вписывался. В такой ситуации Александр I стал проводником активной антифранцузской политики, которая полностью отражала интересы русского дворянства и государства. Его можно назвать и идеологом последовательной русской стратегии в Европе. Во всяком случае, в проведении долговременной последовательной политики в европейских делах России того времени ему не откажешь. В данном случае российский император выступал продолжателем борьбы с революцией — политики, заложенной еще Екатериной II.

Как раз с точки зрения основ геополитики англо-русский союз имел тогда гораздо больше шансов на реализацию, несмотря на существовавшие противоречия и разные подходы при решении конкретных задач европейской политики. Такой союз был вполне закономерен, так как оба государства имели сходные интересы в отношении Центральной Европы, им оставалось только договориться между собой*. Поэтому необходимо признать, что первоначальный исходный посыл О. В. Соколова о «личной неприязни» российского императора ошибочен, мало того он создает неправильное и превратное представление о кампании 1805 года так же, как и о позиции России в этом военном конфликте. Непонимание причин войны ведет за собой и шлейф искажений в описании характера кампании и русской стратегии в целом в этот период. Другое дело, что Александр I был не безгрешным государственным деятелем, поэтому можно и нужно говорить о его ошибках*. Благо, что тогда положение Российской империи допускало определенный лимит промахов своего молодого императора. В политике обойтись без ошибок невозможно, но за них дорого платили и платят подданные.

» « «

Известно выражение: «короля играет свита». Оно применимо и к Александру I. Безусловно, он являлся самостоятельной фигурой, но в отношении его личности даже среди современников всегда было много полемики. А для его характеристики обычно приводилось актуальное высказывание князя П. А. Вяземского: «Сфинкс, неразгаданный до гроба, о нем и ныне спорят вновь». Но русский монарх не мог быть одиночкой. В проведении своей политики он должен был опираться на конкретные личности, представителей высшей бюрократии. За персоной № 1 обычно стоит не один человек, а хотя бы несколько. Функционирование публичного лидера всегда обеспечивает команда. Она состояла у Александра I из разных людей. В ней, можно сказать, присутствовали поколения «отцов и детей», конфликты между которыми, в силу личностных особенностей и опыта, разного культурного капитала и мировоззрения, были неизбежны.

В данном случае, необходимо отметить одну особенность — разные способы механизма принятия решений в нерховной властью в постреволюционной Франции и крепостнической России. Если во Франции директивные и законодательные акты направлялись, как правило, от первого лица к подчиненным, то в России действовала иная схема, характерная для феодального государства. Сначала приближенные (часто по устному распоряжению сверху) разрабатывали и подавали проекты на утверждение императору, после чего они приобретали силу закона. С этой точки зрения сановный Петербург играл очень важную роль в жизни империи. В близком окружении Александра I и рядах высшей бюрократии всегда находилось много лиц, предлагавших самые разные решения в политике: сторонники «свободы рук», мира или войны, поборники вступления в коалицию, приверженцы союза с Францией. Часто, в зависимости от конкретно сложившейся ситуации они могли менять свои взгляды. Но это было условное разделение в правительственном лагере. Последнее слово всегда было за императором. Он принимал окончательные решения во всех важнейших вопросах, касающихся жизни и деятельности империи, в том числе, конкретные решения кто должен играть первые роли в различных отраслях управления империи и его окружать в главных бастионах власти*. Поэтому, не разбирая всех коллизий, споров и предложений (а они всегда были), постараемся выводить лишь результирующее направление в политике.

Александр I с юности мечтал о военных подвигах. В 1805 г. он стал первым русским монархом после Петра I, присутствовавшим на театре военных действий. «Военное ребячество» и гатчинское воспитание было противопоставлено гению первого полководца Европы*. Отправляясь на войну, он надеялся погреться в лучах славы русских побед над Наполеоном. Хорошо знакомый лишь с парадной стороной военного дела и переоценивший боеспособность русских войск, он стал свидетелем катастрофического поражения русских при Аустерлице. В истории российской армии Аустерлицкую битву можно назвать второй «Нарвой». Без этого унизительного проигрыша не было бы и будущих побед. Во всяком случае, стали очевидны огрехи и недостатки предшествующего периода подготовки войск и высшего командного состава, необходимость военных реформ.

После Аустерлица, ввиду отсутствия общей границы между Россией и Францией, произошел почти годовой отрезок в перерыве военных действий. В это время в правительственных кругах усиленно обсуждался вопрос о дальнейшем курсе. Естествен- »'1'

цш

> 7' : ;

и-,.ф V-- ? •:

* .74 :Ф-1

; Йві ??щШ^у

’Л^ґ^'(и'ЛА\ 1 4jn? і - nXV7 ‘ф b** ‘ /ГХ/'Г ^

w М? •* ?/у' і

гШг/'*: '7ч1 --Ч: л 71 1$&&"*•’“(* -&Г*

С %4^\. tf<*> if3}. Ї, . V/ttttfthftfO ґ.

? '-‘1*5 ov.. -\v;~• V

dSkibJJu /Щ.і

< Т\чі/,вд

>і' • > ?& А б'..

^’rvfVOi^ ////'?

?• -і " \Щі$М І- 7\1 >'t, ?<щт У Ш^-и\ щМ ?;ЗМУ;\^'

V V? >' ? & %. tv „ і \

. кМпА P.LA N ГО*І\),-Ґ iSi hfttr.

f>Vtf iter/j A~, tn. lilt fa/’ ї.н'ї.гг/іпі і)ґ>1 w»vy^ CUTerreirA. U.n\ >f-r*.n^t**t.fc/n>4 .. inure н //.* 2 Л)*Ґ* ™A*s iBof олу.'/atl* Ut.

C,r fl/t4 r<> ng i)fif *$><.? n .

-A\ ( (/, <% m r)ie *>С-»ч « і OWJS4* . /.

fft'HH 1.1.? .As<’o n

.-AU..C oxeuptftr hit ft#Ja

.(Af tAtren. ~'rtvt.t\ts:A М.? O/rnu-tt j,о,.,,.,'. j;.,7r;/*fj*a ».Л t)t* */Y. t>«vy Jtfv,r an tic/mfaejt* . ЛІ. Ч/е,?иы'у{1- О. У Г

J/rtfjt.ttAe , */4>?///* *,>'..-j)eh"n» Per ,ia,J /V»,, С. j&if/t/Jkc Лми>л Си Or?/)*.> / ?-/«/|//Л It Я К CP Л'і/у.1 ' */i-i *)..« .>»-/-<Ч ^С^ І-ІЧ/:ІІ"ГІ ІА <0*4'.r/itneyjt . иМмі'П.

/ . • Xvvr /1 ffftf.feAf *y'f.r і»і-і fit i)<\) •tjftiiiitilte. .X”.^ fs/f.r „

Jfttfrtm (\>S JftjJjt. i/lrtm't,. %). <./????*.{(..f.J ,< „ />,' ^*,w. P, хі’чбі 'І^нїуI,its Ji‘.//,

A f/t * *W »?/•/ .

.ЙГ. S'/o{i-,,v/ ы. iffi;и/<*/;

cUf .Kllfvi'jr.fi,*.) Л.4,ter n.xs/, ;v,

А'-Л/Л.-Л/ і,4-у /'• eifot/)

?/, Г/К-.лҐ. jj tJj-f.l O t/bi-S*Гравюра иллюминированная акварелью. Австрия. Первая четверть XIX в.

ГИМ

(Подписи на немецком языке)

но высказывались разные соображения и предлагались различные методы решения внешнеполитических задач1. Русская сторона была вынуждена вступить в переговоры с Францией и даже направила своего дипломатического уполномоченного П. Я. Убри в Париж. Мирные переговоры начала и Англия, но единой англо-русской платформы в переговорном процессе с Францией выработано не было. Убри 20 июля 1806 г. подписал проект франко-русского мирного договора, но его, после 1

Подр. см.: Сироткин В. Г. Дуэль двух дипломатий: Россия и Франция в 1801 — 1812 гг. М., 1960. С. 26-31.

зо

Великое сражение при Аустерлице 2 декабря 1805 г. Гравюра И. Л. Ругендаса. 1-я четверть XIX в. ГИМ

специально созванного в Петербурге по этому поводу совещания высших правительственных чиновников, Александр I отказался ратифицировать.

Еще раньше 17 июня 1806 г. от «большой политики» был отстранен А. Чарто- рыйский, уволенный в отставку. Таким образом, он стал ответственным в глазах русского общественного мнения за провал планов III коалиции в 1805 г. В октябре же 1806

г. ситуация в Европе резко изменилась — неожиданно в войн) против наполеоновской империи вступила Пруссия, считавшаяся до этого союзницей Франции. Но после молниеносного разгрома ее армии, почти вся прусская территория оказалась в руках французов. Пришедшая на помощь пруссакам русская армия практически оказалась один на один против войск Наполеона. Испив в полной мере горечь неудач Аустерлица, Александр I сделал вывод о том, что первым полководцем в Европе всегда будет его противник. Поэтому он выбрал для себя иную сферу и все силы направил в область высокой политики (не забывая держать под полным контролем армию). Как дипломат российский император показал себя мастером политического расчета, в чем ему отдавали должное многие современники. «Это — истинный византиец, — высказывался о нем сам Наполеон, — тонкий, притворный, хитрый»26.

После кровопролитной кампании между русскими и французскими войсками 1807

г., закончившейся поражением русской армии под Фридландом, наполеоновские полки остановились на р. Неман, а боевые действия были прекращены. Правда, положение России нельзя в тот момент охарактеризовать как критическое. Имелись воинские резервы, чтобы быстро подкрепить и восстановить численность действующей армии, да и время, пространство и близость тылов играли бы на руку русским в случае продолжения боевых действий*. Но военные неудачи, непомерные финансовые расходы, сложная политическая ситуация (Россия одновременно вела еще войны с Турцией и Персией), боязнь внутренних потрясений в результате наполеоновской пропаганды, союзнический «эгоизм» англичан (можно сказать, полная бездеятельность и отказ от реальной военной и финансовой помощи) и усиление русско-британских разногласий*, да и неуверенность генералов в возможном успехе на полях сражений, заставили российского императора Александра I вступить с Наполеоном в переговоры о мире. В какой-то степени у России на тот момент были исчерпаны средства борьбы с Наполеоном. Приходилось поневоле «по одежке протягивать ножки», да и затяжная война слишком многим в петербургских верхах казалась делом рискованным и бесперспективным*. В свое время В. Г. Сироткин, проанализировавший мнения трех основных придворных группировок в царском окружении 1807 г., пришел к выводу, о том, что, несмотря на разногласия в подходах, в целом «еще до Фридланда в русских правящих кругах и общественном мнении отчетливо прослеживалась тенденция к мирному завершению вооруженного конфликта с Францией»27. В такой обстановке в маленьком провинциальном городе Тильзите 9 июня 1807 г. между сторонами было подписано военное перемирие, которое Александр I ратифицировал 11 июня, после чего последовал стремительный калейдоскоп важных событий. Они мгновенно и круто изменили внешнеполитический курс российского тяжеловесного государственного корабля.

Современные историки, хорошо знакомые с высот сегодняшнего дня с произошедшими событиями и их последовательностью, иногда очень легко приходят к вы-

ной пропаганды со стороны Наполеона, народных бунтов, провоцирования восстания поляков, симпатизировавших «галлам» и всегда готовых поддаться «инсуррек- ции». Александр I понимал, что армия понесла большие потери среди нижних чинов, а главное — из строя выбыло большое количество боевых генералов, а вновь прибывшие строевики могли наделать ошибок и привести войска к новым поражениям.

Неслучайно, что после кампаний 1805—1807 гг. начинается постепенный, но интенсивный процесс обновления высшего командного состава, выдвижения на генеральские должности в полевых войсках способных и талантливых офицеров не за выслугу лет по старшинству, а за отличие на полях сражений. Именно это поколение «отличившихся» молодых генералов, затем позднее ВІ812—1815 гг.,и привело армию к окончательной победе над Наполеоном28.

Поражения не только выдвинули на авансцену генералов-практиков, но заставили правительство взяться за военное реформирование, многие элементы которого являлись прямым заимствованием военного дела у французов, а также обратить пристальное внимание на тактику и военную организацию Наполеона29. Уже в 1806 г. после Аустерлица была введена, хотя и чисто схематически, дивизионная система организации. Главное же, что все обучение и боевая подготовка войск постепенно стала строиться по французским канонам. Это очень точно после 1807 г. подметил посол Наполеона в С.-Петербурге А. де Коленкур в своих докладах в Париж: «Музыка на французский лад, марши французские; ученье французское». Особенно ощутимо это влияние сказалось на военной форме русских сухопутных войск. Тот же Коленкур по данному поводу заметил: «Все на французский образец: шитье у генералов, эполеты у офицеров, портупеи вместо пояса у солдат...»30. Александр I предпочел начать реформы с того, чем традиционно всегда все мужские представители династии Романовых занимались с особой любовью — с изменения униформы. Будущий герой 1812 года генерал Н. Н. Раевский писал из Петербурга в конце 1807 г.: «Мы здесь все пере- французили, не телом, а одеждой — что ни день, то что-нибудь новое»1. Действи тельно, наполеоновская униформа в то время диктовала военную моду в Европе, и переобмундиро- вание русских войск лишь знаменовало переход к новым подходам к военному делу. Изменения коснулись и других сфер: среди офицерской молодежи стало модным изучение работ молодого военного теоретика наполеоновской эпохи А. Жомини, в боевой и повседневной жизни армии стали активно применяться элементы тактики колонн и рассыпного строя, до 1812 г. были внедрены новые уставы и практические инструкции по обучению и боевой подготовке войск, усовершенствовали дивизионную и ввели постоянную корпусную систему организации армии, разительные перемены произошли в высшем и полевом управлении сухопутных войск. Успели сделать многое (хотя и не все): подгонял страх потерпеть большое поражение, от которого можно было и не оправиться.

Ш. М. Талейран Литография III. Бура по рисунку Г. Э. Филиппото с оригинала Ф. Жерара. 2-я половина XIX в.

ГИМ

Но вернемся к событиям в Тильзите. Обе стороны тогда наглядно продемонстрировали свое

стремление к окончанию войны. В русском лагере стало ясно, что французский император готов заключить мирный договор на почетных условиях и без территориальных уступок со стороны России. Наполеон уже сразу после подписания соглашения о перемирии заявил русскому представителю генералу князю Д. И. Лобанову- Ростовскому, что «взаимные интересы России и Франции диктуют необходимость союза этих двух держав»31, он также направил к российскому монарху генерала Ж. К. М. Дюрока с предложением встретиться. 13 и 14 июня 1807 г. состоялись личные встречи недавних противников. Поскольку при отступлении казаки сожгли все мосты через Неман, первое свидание двух императоров было организовано в театральной обстановке на специально оборудованном французскими понтонерами плоту, где в построенном павильоне два венценосных монарха беседовали с глазу па глаз. Затем, на протяжении двенадцати дней, они часто встречались как на официальных приемах, так и во время пеших или конных прогулок. Содержание многих их личных бесед осталось неизвестным. Позже историки назвали их «тайнами Тильзита». Параллельно с 15 июня происходили встречи членов их дипломатических делегаций и высших должностных лиц империй. С французской стороны уполномоченными по ведению переговоров были назначены министр иностранных дел Ш. М. Талейран и начальник Главного штаба Наполеона маршал А. Бертье. С российской — известный дипломат князь А. Б. Куракин и генерал князь Д. И. Лобанов-Ростовский. Можно сказать, что Александр I с трудом нашел в своем ближайшем окружении нужных людей для столь резкой перемены курса (представителей немногочисленных сторонников партии «мира»), почему он и предпочел лично договариваться с Наполеоном*.

Тильзитские переговоры, проводившиеся в необычных, военно-полевых условиях, узким составом дипломатов и военных, закончились в беспримерно короткий срок. Первая встреча императоров состоялась 13 июня, а уже 25 июня были подписаны основные документы: русско-французский договор о мире и дружбе, договор о наступательном и оборонительном союзе и соглашение о передаче Франции Котора и Ионических островов32. В очень трудных условиях, после военных неудач российский император в прямых переговорах с Наполеоном смог найти и верный тон, и нужные аргументы, проявить необходимую гибкость, чтобы, сохраняя положение равноправного партнера, прийти в короткий срок к удовлетворяющему обе стороны компромиссу.

Россия не понесла территориальных потерь, даже прирастила свои владения за счет Белостокской области. Собственно договоренности зафиксировали определенный раздел сфер влияния. Франция узаконила полное господство в южной и центральной Европе. Россия взамен получала свободу (правда, относительную) действий на северо-западных границах и на Дунае. Хотя Пруссия — русская союзница — сохранила государственную независимость, ее территория оказалась урезанной, она потеряла ранг великой державы и уже не могла служить противовесом

Верительная грамота, выданная Наполеоном министру иностранных дел Франции 111.

М. Талейрану на ведение переговоров с князем А. Б. Куракиным о заключении мира.

Императорский лагерь в Тильзите, I июля 1807 г. Подписана Наполеоном и заверена государственным секретарем Ю. Маре. Франц. яз.

ГИМ

«Наполеон, Милостью Божьей и по Конституции Император французов, Король Италии. С целью достижения скорейшего мира и установления полной гармонии, которая должна, по Нашему убеждению, воцариться между Нами и Его Величеством Императором Всея Руси, и имея полное доверие в преданности к нашей персоне и ревности к нашей службе г-на Шарля Мориса Талейрана, князя Беневешпского, нашего обер-камер- гера, министра иностранных дел и проч. и проч., дали мы ему полные и абсолютные полномочия, поручения и специальные письменные распоряжения, чтобы вместе с князем Куракиным, послом Е. В. Императора России и проч. и проч., также снабженным соответствующими полномочиями, достичь согласия, утвердить, заключить и подписать трактат, статьи, конвенции, декларации и другие акты, которые будут признаны необходимыми, придерживаясь при этом строго тех вопросов, которые должны быть предметом взаимного соглашения».

?3#» 37

Наполеон 1 и Александр I на Немане Гравюра Ф. Арнольда. 1-я четверть XIX в.

ГИМ

Франции. Было создано герцогство Варшавское, фактически оказавшееся под протекторатом Наполеона. Это создавало неблагонадежную границу между двумя империями, поэтому в будущем герцогство стало плацдармом для дальнейшего наступления Франции на русскую территорию в 1812 г. Россия потеряла свои прежние позиции в Средиземноморье. Самым же тяжелым для России был пункт о ее участии в направленной против Англии континентальной блокаде, это ударило по экономическим интересам государства и дворянства. Тем не менее большинство авторов оценивало Тильзит как успешный компромисс русской дипломатии и лично Александра I. Россия получила очень важную для нее передышку почти на пять лет перед решающим военным столкновением с наполеоновской Францией в 1812 году.

При анализе Тильзитских договоренностей возникает ряд вопросов. Один из них — почему русские пошли на заключение союза? Ведь Россия в 1807 г. не стояла на коленях. В тех условиях Александр I вполне мог ограничиться лишь простым мирным договором. Для Наполеона это была вполне приемлемая программа-мини- мум. Стоит сказать, что в 1807 г. французские войска были истощены не меньше (а может быть, и больше), чем русские, и он в любом случае вынужден был бы согласиться с российским императором32*. Но Россия в 1807 г. воевала не одна, а в союзе с Пруссией, а вся прусская территория оказалась захваченной французами. Собственно, главный дипломатический торг тогда велся вокруг этого фактически уже не существовавшего королевства33*. Александр I смог настоять на том, чтобы Пруссия, хотя ее территория сократилась почти вдвое, сохранилась на географической карте Европы34*. Для него это имело важное и принципиальное значение. Наполеон явно не хотел делать такой уступки и пошел на этот шаг только потому, что Россия заключала с Францией союз. Итак, для Наполеона и для Александра Тильзит стоил сохранения Пруссии как государства35*.

Конечно, и в прошлые, и в нынешние времена всегда найдутся обличители российского императора: действовал-то он в интересах Пруссии (будущей Германской империи!). Тут можно и не согласиться: Александр I, заботясь о сохранении Пруссии (его называли «ангелом-хранителем прусского короля»), защищал интересы ближайшего будущего своего государства, прогнозируя, что, рано или поздно, именно пруссаки станут союзниками России в борьбе с Наполеоном. А Германская империя создавалась уже при его племяннике — Александре II, который одновременно был и племянником германского императора Вильгельма I Гогенцоллерна. Абсолютно точно прогнозировать будущие изменения в международной ситуации на столь большой срок даже сегодня при наличии компьютерного моделирования пока еще не под силу ни одному историку или аналитику. Но суть состояла даже не в сохранении Пруссии, а в том, что Россия старалась проводить политику, направленную на соблюдение равновесия в Европе. Тут можно только согласиться с Н. И. Казаковым, который даже в советские времена критически отзывался об идеологах «национального эгоизма» и непонимании ими простой политической истины, что «Александр I, борясь за сохранение самостоятельности Австрии, Пруссии и других стран, тем самым объективно боролся за целостность своей собственной империи»33.

Обычно Тильзитские договоренности сторонники франко-русского геополитического сближения ставят как главный пример объективной неизбежности такого союза. Но, как не парадоксально, союз 1807 г. был заключен вопреки аксиомам геополитики и вызван был совсем иными причинами. Начнем с того, что после создания герцогства Варшавского (бастион Франции против России) Наполеон получил прямой выход к русским границам, что в соответствии с азами геополитики противоречило постулату о естественном характере союза, поскольку та кое соприкосновение таило потенциальную угрозу и резко увеличивало вероятность прямого военного столкновения (что и произошло через пять лет). В германском регионе, в геополитическом плане самом интересном для России, в 1807 г. она фактически безвозвратно потеряла всякие серьезные позиции. Наполеон в Германии безнаказанно мог делать (и делал) все, что хотел. Сохранить хотя бы остатки былого русского влияния (и чтобы не пострадали многочисленные родственники царя), возможно было только в рамках воєнно-политического союза с Наполеоном, на что Александр I и пошел. Прагматизм русской политики по отношению к Германии в данном случае очевиден0. Но, с точки зрения основ геополитики, это также не сулило ничего хорошего франко-русскому союзу, а только создавало почву ЛІЯ разрыва союзных отношений в будущем. Для России Тильзит стал временным компромиссом, договор был продиктован вынужденной необходимостью, но, как минимум, создавал возможность для изменения русских границ в Финляндии и на Балканах, и тем самым обеспечить стратегические фланги будущего театра военных действий в грядущем столкновении с наполеоновской империей. Если забегать вперед, Александру I это с трудом и едва-едва, но удалось сделать, заключив Бухаресткий мир с Турцией и уложившись в отведенный лимит времени. Особый же вопрос в этом раскладе — присоединение России к континентальной блокаде Англии (реализация наполеоновской концепции борьбы «суши» против «моря» средствами экономического удушения) и война с ней. Правда, многие историки, полагали и не без основания, что настоящей войны-то и не было.

Другой вопрос: существовало ли осознание общности своих геополитических и стратегических интересов двумя высокими договаривавшимися сторонами в Тильзите и после него? Попробуем даже несколько упростить задачу, сформулировав вопрос по-иному: насколько заключенный союз отвечал и соответствовал долговременным интересам каждого государства? Собственно в дипломатии, политике и экономике этот критерий и определяет прочность любых соглашений. Заключенный договор действует до тех пор, пока устраивает партнеров, если же выгода односторонняя, или другая сторона вынуждена была заключить соглашение под давлением каких-либо обстоятельств, то всегда существует угроза досрочного расторжения достигнутых договоренностей.

Был ли выгоден союз в Тильзите Франции? Бесспорно, — да. Наполеон (он всегда был сторонником франко-русского сближения) был крайне заинтересован в упрочении альянса, так как он давал ему возможность решать основную внешнеполитическую задачу — эффективно бороться с главным противником (Великобританией) и попутно решать другие свои локальные проблемы в Европе, имея со стороны России защищенные тылы.

Другой очень важный вопрос: отвечал ли союз российским интересам? Неужели буржуазно-аристократическая Англия для России, как и ЛІЯ Франции, была главным врагом? Возможно, если геополитики действительно правы, было бы лучше русскому царю «зажмуриться» и вступить в настоящий альянс с Наполеоном против Англии? Но отвечал бы этот по-настоящему заключенный (а не вынужденный, как в Тильзите) союз российским интересам? Даже учитывая все англо-российские противоречия и британские «грехи» перед Россией, думаю, тем не менее, что ответ на последний вопрос будет отрицательным*. Давайте опять же представим себе гипотетический результат такого франко-российского «брака»: в борьбе с туманным Альбионом Наполеон при помощи (или нейтралитете) русских оказался бы победителем. Даже не важно — экономическими средствами или военным путем французы поставили бы Британию на колени. Что получали бы русские в итоге? Они оказались бы без союзников, один на один с могущественной империей, политически и экономически безраздельно доминирующей в Европе. Нетрудно предугадать, куда после Англии была бы направлена победная поступь наполеоновских орлов — против единственной оставшейся крупной державы в Европе, то есть против России. Такова объективность реалий и стратегических последствий подобного решения. Вряд ли Александр I не просчитывал такую ситуацию, вероятно, он сохранил способность к политической калькуляции средней сложности.

По нашему мнению война Англии была объявлена Россией лишь на бумаге. Хотя раздражение против предшествующей политики Англии и ее «эгоизмом», безусловно, в 1807 г. имело место в русских правящих кругах. Но война оказалась закамуфлированной рядом мероприятий по прекращению прямой торговли, по задержанию английских судов и аресту имущества британцев в России, по увольнению с флота английских подданных и т. п. Фактически война носила формальный и химерический характер, во всяком случае, как «странной» или «бездымной» ее назвать нельзя34. Да и как можно иначе квалифицировать военные действия ввиду практически их полного отсутствия. Официально эта война продолжалась пять лет, но &ія обеих сторон она оказалась почти бескровной. Обе страны стремились без лишней надобности не обострять конфликт и не провоцировать эскалацию лишь номинально объявленной войны. Лишний пример тому — действия русской эскадры адмирала Д. Н. Сенявина в Лиссабоне в 1807 г. В 1806—1807 гг. русские корабли должны были совместно с английским флотом сражаться с турками в Средиземном море. Тильзит резко поменял ситуацию. Эскадра Сенявина была направлена действовать совместно с французскими войсками в Португалии, но после того, как она была блокирована британским флотом, русский адмирал, не желая драться с англичанами, фактически саботировал французские директивы. Мало того, он предпочел договориться с противником. Корабли эскадры были отданы «единственно в залог вскоре восстанавляемых старинных и дружественных России с Англиею сношений», с условием возвращения экипажей на родину через некоторое время35. Введение континентальной блокады в России также осуществлялось без особого рвения и с явными нарушениями. Вредить себе и собственной экономике Россия не желала, и постепенно происходил отход от исполнения условий Тильзита под маркой торговли с судами «нейтральных стран»0. Но, безусловно, российская экономика терпела ущерб: резко сократился экспорт традиционных статей вывоза, значительно уменьшился приток таможенных отчислений в русскую казну, значительные убытки понесли купцы и дворяне-предприниматели0. Урон был нанесен и русской морской торговле (британские торговые суда до 1807 г. вывозили и ввозили более 60% экспорта и импорта товаров)0, поскольку одним из результатов блокады стали каперские действия английского флота, захват или уничтожение русских торговых кораблей36. Добавим, что сухопутная торговля (то есть перевоз русских товаров посредством гужевого транспорта) была делом дорогостоящим и экономически почти невыгодным из-за больших издержек. Сказывалось также падения курса русского рубля. Кроме того, Франция больше ввозила, чем вывозила из России (это создавало пассивный торговый баланс), а ассортимент французских товаров по объему не шел в ни какое сравнение с английским и даже в минимальной степени не мог их заменить на русском рынке37.

Смею предположить, что Александр I в 1807—1812 гг. всегда полагал, что реально врагом №1 для его государства была не Англия, а наполеоновская Франция. У России и Франции в тот период были обозначены слишком разные приоритетные (можно сказать, и противоположные) задачи и в то же время отсутствовали общие интересы, а в двусторонние отношения, таким образом, оказалось втянуто большое количество внешнеполитических проблем. Российский монарх в этот период резонно считал, что Россия будет успешнее противодействовать гегемонистским планам Наполеона, находясь с Францией в союзе, нежели в прямой конфронтации, а заодно сможет решить свои стратегические задачи подготовки к будущему военному столкно вению с французской империей*. Англичане же все это время оставались потенциальными русскими союзниками так же, как и русские лія англичан. Примечательно, что сразу после Тильзита русский министр иностранных дел барон А. Я. Будберг заявил перед разрывом с Великобританией английскому лорду и послу в России Д. Леве- сон-Гоуэру, что «император продолжает считать Англию своим лучшим союзником», а, предвидя последующие события, добавил: «Все то, что сейчас заключено с Францией, сделано по необходимости и не имеет будущего»38. Поэтому Александром I учитывались самые различные конкретные факторы в оценках политической конъюнктуры и текущих процессов при принятии решений, в том числе и не в пользу существовавшего русско-французского союза. Можно сказать, что, несмотря на наличие Тильзитского договора, русский стратегический курс продолжал в 1807—1812 гг. как и прежде оставаться неизменным и был нацелен на будущую борьбу с Наполеоном. Безусловно, с формальной и с юридической точек зрения во время этой передышки он должен был трансформироваться (этого требовал международный этикет и обстоятельства), но по сути давно принятая стратегическая концепция Александра I не менялась. *

« *

Охлаждение союзной «дружбы» началось почти сразу же после того, как два императора разъехались из Тильзита*. Дипломатические разногласия обнаружились довольно скоро во многих актуальных для каждого из государств вопросах, которые ставили на повестку дня повседневные политические реалии. Стратегического партнерства как-то не получилось, особенно это стало заметно для посторонних наблюдателей уже в 1809 г. Имперские интересы двух «друзей и союзников» постоянно стали буквально «натыкаться» друг на друга. Не всегда партнерам удавалось решить даже мелкие неурядицы, не говоря уже о главных европейских политических проблемах, что вызывало неудовольствие и протесты сторон. Например, Наполеону еще 9 декабря 1808 г. была подана аналитическая записка «Сжатое изложение общего положения в Европе в конце 1808 г.». После анализа проводимой политики в отношении других стран, был сделан однозначный вывод: «С.-Петербургский кабинет является на Севере пособником и комиссионером Великобритании»; «Союз Англии и России с каждым днем становится все менее сомнительным», а «франко-русский союз — фальшивый, противоестественный союз, противоречащий прямым интересам тюильрийского кабинета»39.

Правда, Александр I долгое время старался формально не нарушать достигнутых договоренностей. Вероятно, он также был уверен в том, что его партнер и союзник с

Встреча Александра I и Наполеона в Эрфурте в октябре 1808 г.

Гравюра Монина по оригиналу Госсе. 1-я половина XIX в.

ГИМ

явными симптомами болезни комплекса победителя рано или поздно допустит стратегический просчет". Ждать ему долго не пришлось — в 1808 г. Наполеон ввязался в испанскую авантюру и завяз в клубке им же созданных проблем на Пиренейском полуострове. Насильственная замена пусть, может быть отвратительного, но легитимного короля Испании (союзника Франции с 1804 г.) на старшего брата Наполеона, вряд ли могла порадовать российского монарха. Перед встречей в Эрфурте, на которую Александр I поехал с недоверием в сердце, он имел в Кенигсберге аудиенцию с прусским министром бароном Г. Ф. К. Штейном и тот записал следующее: «Он видит опасность, грозящую в Европе, вследствие властолюбивых замыслов Бонапарта, и я думаю, что он согласился на свидание в Эрфурте только для того, чтобы еще на некоторое время сохранить мир»40. Уже встреча в 1808 г. двухсоюзников-импера- торов в Эрфурте свидетельствовала о том, что дух Тильзита начал стремительно испаряться. Стараясь застраховать свои тылы, Наполеон просил Александра I помочь ему в случае вероятной войны с Австрией. Российский же император позволил себе про явить несговорчивость, хотя и был вынужден в итоге согласиться на совместные действия против австрийцев, но только в случае их нападения на Францию. Когда же в 1809 г. именно по такому сценарию началась война, русский корпус под командованием генерала князя С. Ф. Голицына сначала долго сосредотачивался, затем медленно продвигаться в Восточной Галиции*. При этом русские и австрийцы «дружески маневрировали», «встречались только по недоразумению», и в целом договорились не ввязываться в бои. В общем, с обоюдного согласия разыгрывалась пародия на военные действия. Что тут сделаешь! Русские никак не хотели воевать, и фактически их поведение можно было охарактеризовать только как умышленное бездействие*. Россия никоим образом не была заинтересована в разгроме Австрии (в русской внешнеполитической концепции она всегда оставалась важным противовесом Франции), а Александр I ранее сделал все от него зависящее, чтобы отговорить Венский кабинет от поспешных шагов и предупредить возникновение австро-французского военного конфликта в 1809 г.* В результате у французского императора возникли обоснованные подозрения в саботаже войны со стороны русских. Это также лишь доказывало, что Александра I не удалось прочно привязать к победной колеснице Наполеона, а Россия и впредь не будет послушной защитницей его интересов. Думаю, Наполеону стало абсолютно ясно — надежды Тильзита не оправдались*.

В 1899 г. Н. К. ПІильдер опубликовал два чрезвычайно важных письма. Мать Александра I, вдовствующая императрица Мария Федоровна, вокруг которой группировалось большое количество консервативно настроенных сановников, обеспокоенная профранцузской ориентацией России, решила призвать своего сына накануне Эрфурта под любым предлогом отказаться от свидания с Наполеоном, опасаясь также за его судьбу, что с ним могут поступить как с испанским королем (арестовать и лишить престола). Она 25 августа 1808 г. написала ему пространное письмо, в котором изложила свой взгляд на сложившееся положение, критически оценивая не только политику Наполеона, но и русский внешнеполитический курс41. Перед отъездом в Эрфурт сын все же решил письменно объясниться с матерью (письмо не датировано)42, и его ответ проливает свет не только на многие жгучие вопросы тогдашней политики, но и разъясняет личное понимание событий и отношение российского императора к ситуации. В первую очередь, Александр I высказался об интересах России («были и постоянно останутся для меня более дорогими, чем все остальное в мире»; «исключительный предмет всех моих забот»), а потом был дан анализ расклада сил в Европе. Позволим привести несколько пространных цитат из этого письма: «После несчастной борьбы, которую мы вели против Франции, последняя осталась наиболее сильной из трех еще существующих континентальных держав, и по своему положению, по своим средствам, она может одержать верх не только над каждою из них в отдельности, но даже над обеими взятыми вместе. Не является ли в интересах России быть в хороших отношениях с этим страшным колоссом, с этим врагом, по истине опасном, которого Россия может встретить на своем пути?». Становится ясно, что русский монарх отнюдь не заблуждался насчет своего союзника, считая его главным потенциальным врагом. Далее в письме последовал разбор текущей прагматической политики России: «Для того, чтобы было позволено надеяться с достаточным полным основанием, что Франция не будет пытаться вредить России, нужно, чтобы она была заинтересована в этом; одна лишь польза является обычным руководящим началом в политической деятельности государств. Нужно, чтобы Франция могла думать, что ее политические интересы могут сочетаться с политическими интересами России; с того момента, как у нее не будет этого убеждения, он будет видеть в России лишь врага, пытаться уничтожить которого будет входить в ее интересы». Именно поэтому, «чтобы сохранить свое единение с Францией» российский император и проявил «готовность примкнуть на некоторое время к ее интересам»43.

Все письмо говорит о том, что Тильзит рассматривался русским монархом как крайне необходимый для России тайм-аут, чтобы «иметь возможность некоторое время дышать свободно и увеличивать в течение этого столь драгоценного времени наши средства и силы. Но мы должны работать над этим среди глубочайшей тишины, а не разглашая на площадях о наших вооружениях, наших приготовлениях и не гремя публично против того, к кому мы питаем недоверие»44. В этих словах — внутренняя установка Александра I, если хотите, программа действий. Именно, поэтому он пишет матери, что необходимо ехать в Эрфурт, поскольку того желает Наполеон и не отказываться от участия в делах, «имеющих столь существенное значение для интересов России». Он даже прямо говорит в письме о надежде не просто спасти Австрию, но и «сохранить ее силы для подходящего момента, когда ей окажется возможным употребить их для всеобщего блага. Этот момент, быть может, близок, но он еще не наступил, и ускорять его наступление значило бы испортить, погубить все». Александр I не торопился с прогнозом и четко определил французскую авантюру в Испании как своего рода лакмусовую бумажку, которая должна в ближайшее время прояснить будущее: «Одно лишь Божественное Провидение решит, каков должен быть исход испанских дел, и этот-то исход предрешит образ действий, которого государствам придется держаться впоследствии»45. При анализе текста письма историк должен решить сам для себя, учитывая хорошо известный сложный и двуличный характер Александра Благословенного, насколько искренним был ответ российского монарха своей матери. Было ли это простым оправданием в ответ на прозвучавшую критику, и все ли, что он думал, вложил в написанное? Не всегда легко отрицательно или положительно отвечать на проблемные вопросы. Но в данном случае здесь нормальные человеческие слова и прямой диалог, продиктованный актуальностью жизненной ситуации. Даже если отыщутся элементы самооправдания или недосказанности, в письме отсутствует ритуальный дипломатический официоз (к чему всегда был склонен император), чувствуется тревога за свою страну и степень ответственности за принятие важнейших решений крайне осторожного политика. Поверить можно, хотя не на все сто процентов. Анализ документов не всегда достаточен, чтобы дать историку то второе зрение, которое позволяет читать мысли в голове государственного лидера и открывать сокровенные причины его поведения и поступков.

Можно только представить, что было бы, если даже копия этого личного письма Александра I попала бы в руки к Наполеону, или он узнал о его содержании? Ведь французский император, даже если подозревал некоторую политическую неискренность своего венценосного партнера, был до 1809 г. полностью уверен в прочности тильзитских договоренностей и особенно в доверительных и дружеских личных чувствах к нему со стороны русского монарха. Наполеон очень долго, до последнего момента надеялся, что различными способами — уступками, уговорами, давлением или угрозами, — сможет заставить Россию придерживаться союзных обязательств на континенте. До 1812 г. в ухудшении отношений межд^ двумя империями, как видно из его переписки, он винил не лично Александра I, а, как ни парадоксально, Англию, английских агентов, представителей «английской партии» при недоверчивом русском Дворе, дурно влиявших на принятие царских решений. А тут стало бы совершенно ясно, что его, умудренного громадным жизненным опытом политического выживания, а на генетическом уровне унаследовавшего и затем воспитанного на корсиканской хитрости и коварстве, просто-напросто провел и обманул какой-то юноша, хоть и с императорским титулом. Причем смог даже так обольстить, имитируя без всякой внутренней фальши искренность и дружбу, что заставил его забыть про элементарную бдительность. Ведь в политике личных друзей не бывает, только партнеры. Мало того, сделал это с намерением лишь выждать удобного случая, а также хорошо подготовиться за его спиной, чтобы полностью рассчитаться с ним и сокрушить имперское здание, успешно возведенное им за последние годы. Да, Наполеона обста вили, если хотите, скажем прямо — обманули! Причем, обманывали в течение пяти лет, как в хорошо поставленном спектакле, по-театральному профессионально, убедительно и изящно*. Что ж, в исторической практике такой искусный дипломатический обман случается на политических сценах не столь уж редко. На всякого мудреца довольно простоты. До такой степени великий Наполеон оказался уязвимым! А Александра I? Подвергнуть моральному осуждению как злостного лицедея-обманщика или аплодировать его дипломатическому виртуозному мастерству? Тут мнения могут разделиться, но такова нелегкая жизнь и судьба у актеров-политиков и государственных мужей! Кто убедительней сыграет, тот и срывает аплодисменты и даже получает от публики (взамен цветов) лавры победителя!*

Проблемы, затронутые в личном письме Александра I, волновали не только его родственников, но и всех мыслящих людей России. Как показывает критическая позиция Н. М. Карамзина, примерно так мыслили и понимали ситуацию многие представители русской образованной элиты. Можно привести его мнение, выраженное в 1811 г., в котором он поднимал те же вопросы: «Пожертвовав союзу Наполеона нравственным достоинством великой империи, можем ли мы надеется на искренность его дружбы? Обманем ли Наполеона? Сила вещей неодолима. Он знает, что мы внутренне ненавидим его, ибо боимся; он видел усердие в последней войне австрийской, более нежели сомнительное»46. Раздражительный консерватор и историк Карамзин, в отличие от императора, мог разрешать себе называть вещи своими именами и даже затрагивать моральный аспект и справедливо оценивать его не в пользу России. Достаточно откровенно и критично о политике Наполеона по «расширению своего владычества до конца Европы» могли себе позволить высказаться и многие русские сановники. Например, в декабре 1807 г. в письме к Александру I только что назначенный послом в Париж генерал граф П. А. Толстой, как старый солдат, честно и без дипломатических уверток оценивал французского императора не как друга, а как врага России: «Надежда восстановить с сим правительством долговременный и основательный мир есть обман, коим ослепляются слабые умы, не чувствующие в себе никакой силы сопротивления, теряя тем время и самые способы приуготовить себя к обороне»47. Генерал очень высоко оценивал гениальные способности и колоссальную энергию Наполеона, поэтому постоянно предупреждал об угрожающей России будущей опасности, преду гады вал многие шаги французского императора и предлагал деятельно готовиться к войне. Необходимо учитывать, что Тильзитский договор был встречен в России неодобрительно и порицался, породил скрытую (пассивную) оппозиционность не только в общественных кругах, но даже в среде высшей бюрократии. Желчный мемуарист Ф. Ф. Вигель, возможно сгущая краски, так характеризовал царившие в обществе настроения: «От знатного царедворца до малограмотного писца, от генерала до солдата, все, повинуясь, роптало от негодования»48. К чувству небывалого унижения от Тильзитского мира присоединялись материальные последствия от войн и проведения континентальной блокады. Все это только усиливало недовольство в разных социальных слоях, в первую очередь в дворянской среде. Ситуацию с общественным мнением отлично осознавали даже творцы Тильзита с русской стороны. Так один из сановников, разрабатывавший и подписавший договор о союзе, князь А. Б. Куракин, самый подходящий кандидат на пост российского посла в Париже, в 1807 г. отклонил предложение сразу занять это место (занял его лишь в ноябре 1808 г.). Он объяснил, что «слишком стар, чтобы подвергнуть себя ложным толкованиям, которые люди противоположной системы в Петербурге не преминули бы дать всем моим действиям»49.

Сегодня историки не располагают вполне достоверными данными и вескими аргументами в пользу того, что в недрах правящего класса, как встарь в XVIII столетии, зрели замыслы по свержению Александра I. Например, в донесениях иностранных дипломатов из Петербурга имелись намеки, предположения и догадки о происках светской оппозиции и о заговоре в пользу умной и честолюбивой великой княжны Екатерины Павловны («тверской полубогини») или вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Они перемежались свидетельствами о недовольстве дворянства правительственной политикой. Англичане же перед разрывом отношений в конце 1807 г. прямо заявили русскому представителю М. А. Алопеусу, что, по их сведениям, в Петербурге составлен заговор против Александра I50. В противовес этому неизвестный французский дипломат составил записку в 1808 г., в которой утверждал, что российский монарх постоянно подвергается опасностям: «Он может в определенный момент стать жертвой благих намерений, если английское министерство сочтет необходимым произвести в С-Петербурге кровавую революцию, подобную тем, какие не раз проис- Великая княжна Екатерина Павловна.

Грае юра неизвестного художника с оригинала Ж. Б. Изабе. 1810-е годы ГИМ

ходили в России за последние полвека»1. Общая молва выдвигала на передний план в первую очередь Екатерину Павловну, посколыу, по мнению С. К. Богоявленского, в аристократических слоях общества полагали, что «заменить Александра одним из братьев нельзя — они более солдаты, чем правители, императрица-мать неспособна к правлению, и только вел. кн. Екатерина Павловна способна восстановить славное прошлое»2. Но ей все же не суждено было войти в руссіую историю под именем императрицы Екатерины III. Сделанный на основании косвенных и второстепенных источников, вывод о реальном существовании тогда заговора в ее пользу был бы преждевременным3. Правда, весьма сведущий знаток тогдашних петербургских настроений Ж. де Местр прямо писал в своих письмах, что «многие уповают лишь на азиатское средство», но сам автор не верил в то, что подобное возмож- но. Мало того, комментируя получение поста военного министра А. А. Аракчеевым в 1808 г., он точно назвал одной из причин этого назначения стремление Александра I обеспечить прочный тыл. Поскольку император не мог не видеть «происходящего брожения», то в противовес дворянской оппозиции «он заготовил на всякий случай первосортное пугало»51.

Но, бесспорно, Александр I явно рисковал и мог в результате потерять всякое доверие русского дворянства". Ведь, многие, даже не отставные, а высокопоставленные сановники, находившиеся на государственной службе, неофициально позволяли себе критические высказывания как по поводу самой Тильзитской системы, так и в адрес союзника России — Наполеона. Иногда это проявлялось в поступках и действиях второго эшелона управления во вла- А. И. Горчаков.

стных структурах Российской империи. Яркий Художник В. Тропинин. 1810-е годы пример этого — дело племянника знаменитого Государственный Эрмитаж А. В. Суворова генерал-лейтенанта А. И. Горчакова (начальника 18-й пехотной дивизии). В 1809 г. он, находясь в Галиции в составе русских войск, направленных против Австрии, вступил в переписку с австрийским главнокомандующим эрцгерцогом Фердинандом. В письме он выразил уверенность, что в будущем «с нетерпением» ожидает времени, когда на поле чести русские присоединятся к австрийцам. Его послание было перехвачено и попало к наполеоновским войскам. Разразился скандал — вместо ведения боевых действий, родственник Суворова мечтал «соединиться» с противником". Генерала, конечно же, сначала арестовали, а потом быстро по судууволили со службы52. Но сам факт был весьма показателен и свидетельствовал о том, что в армии и обществе по-прежнему господствовал стойкий антинаполеоновский настрой. Кроме того, в армейских кругах стали вновь созревать резко набиравшие силу идеи реванша и отмщения французам за поражения русских войск в 1805 и 1807 гг. Особенно это было характерно в среде военной молодежи. Интересен и показателен тот факт, что властные структуры в период франко-русского союза, если и не поощряли, то и активно не пресекали антифранцузские настроения".

Н. М. Карамзин. Художник Л. Венецианов 1828 г.

Нельзя не отметить в это время и такого явления в Европе, как резкий рост национализма, в первую очередь в Северной Германии. Это была ответная реакция на французское господство. Россию этот процесс также не обошел стороной. То, что можно охарактеризовать как патриотический дух, стало обычным для дворянского общества и распространилось на другие социальные слои. Русское дворянство тогда являлось и культурной элитой страны. Интеллектуалы-консерваторы стали идеологами консервативного патриотизма (или консервативного традиционализма) с ярко выраженной антифранцузской направленностью. Именно в этот период начинается и борьба с французским воспитанием и галломанией, которая сводилась не только к искоренению французского языка из повседневной речи дворян, но и распространялась вплоть до политических мнений и пристрастий. Это выразилось и в появлении подчеркнуто русских литературных кружков и периодических журналов. В обществе стало входить в моду все русское и отрицалось все иностранное, то есть в первую очередь — французское.

На тильзитский период пришлось проведение в России некоторых важных реформ как в военной сфере, так и по гражданской части. Если военные преобразования, выдержанные в профранцузском духе (в русской истории можно найти много примеров, когда власти успешно заимствовали очень многое у своих противников), не подвергались критике, то робкое реформирование государственного аппарата и новые правила для чиновников были с осуждением встречены дворянством. Все нововведения связывались в обществе с личностью «безродного» М. М. Сперанского. Его деятельность сразу же нашла массу противников, которые усматривали в ней опасность революции, а его самого стали обвинять в предательстве в пользу Наполеона. Самым известным критиком стал талантливый литератор и историк Н. М. Карамзин, выступивший с «Запиской о древней и новой России», в которой в реализации идеи представительной монархии обосновывал угрозу незыблемости самодержавия, как наиболее подходящей и исторически сложившейся формы правления (манифест русского политического консерватизма). Карамзин в концентрированном виде выразил мнение дворянской консервативной оппозиции против проведения либеральных реформ и призывал пол- ностыо отказаться от каких-либо нововведений53. Собственно, из запланированных реформ удалось воплотить в жизнь лишь идею создания Государственного Совета (1 января 1810 года). Проект разрабатывался в условиях почти секретных. Но к 1812 голу положение Сперанского стало шатким.

Как бы в противовес французскому влиянию, особенно после военных неудач 1805—1807 гг., стали раздаваться голоса, призывавшие к борьбе с иноземными заимствованиями, в первую очередь с галломанией. Военные поражения во многом истолковывались наличием иностранного воспитания и отсутствием патриотизма. Рупором этих мощных общественных настроений стал граф Ф. В. Ростопчин, считавший, что окружавшие царя, люди были, по его словам, «набиты конституционным французским и польским духом», а реформы Сперанского «несообразны с настоящим делом». В результате дворцовых интриг весной 1812 года, когда всем стало ясно, что война с Францией уже неизбежна, Александр I сделал свой выбор в пользу дворянской оппозиции, Сперанский был отправлен в ссылку54. Обстоятельства падения великого русского реформатора до сих пор остаются полностью не выясненными. По словам великого князя Николая Михайловича, история падения Сперанского «стала слыть за легендарную сказку, покрытую какой-то таинственной завесой»55. Его обвиняли в преклонении перед всем французским, в государственной измене, в заговоре в пользу Наполеона и т. д. Ясно, что это были абсолютно надуманные поводы для опалы, а на самом деле российский император перед войной решил пожертвовать непопулярной фигурой в высшей администрации и сделать ставку на патриархально-консервативные силы.

Таким образом, Сперанский стал жертвой для успокоения встревоженных умов».

Решение об изменении внешнеполитического курса сказалось и на внутриполитической ситуации, так как сопровождалось важными кадровыми перестановками внутри правящей элиты. Александр I, отправив в ссылку либерала и реформатора М. М. Сперанского, выдвинул на ключевые государственные должности «по обстоятельствам момента» двух известных традиционалистов и полуопальных вельмож — А. С. Шишкова и Ф. В. Ростопчина, долгое время бывших не у дел (император к ним не просто был не расположен, а с трудом их выносил). Имена обоих сановников четко олицетворялись в обществе с национально-патриотическими тенденциями. Фактически сменивший Сперанского на посту государственного секретаря адмирал Шишков воспринимался как страж чистоты русского языка, поборник старины и ревностный патриот*, а возглавив- ший «первопрестольную» Москву Ростопчин, находившийся тогда в зените своей литературной славы, получил в свое время громкую известность как обличитель французомании и застрельщик публицистических памфлетов антифранцузского содержания*. Эти действия российского императора являлись не просто уступкой дворянскому консерватизму или отказом от либеральных ценностей, а свидетельствовали о том, что власть перед грядущим военным столкновением пыталась найти в будущих, чреватых бедами обстоятельствах, новую онору в дворянском обществе. Это был весьма расчетливый ход правительства. Двух известных критиков предшествовавшей профранцузской либеральной политики привлекли к сотрудничеству и фактически Ф. В. Ростопчин. нейтрализовали. В 1812 году

Автолитография Д. Дайтона. 1814 г. значительное раснростране-

ГИМ ние получили ростопчинские

«афиши», а правительственные манифесты и рескрипты составлялись Шишковым. По мнению С. Т. Аксакова, «писанные им манифесты действовали электрически на целую Русь. Несмотря на книжные, иногда несколько напыщенные выражения, русское чувство, которым они были проникнуты, сильно отзывалось в сердцах русских людей»56. Да и вскоре почти вся русская журналистика и публицистика в том или ином виде заговорила слегка архаичным и одическим шишковским языком. Впоследствии А. С. Пушкин имел полное право написать про него: «Сей старец, дорог нам: друг чести, друг народа,

Он славен славою двенадцатого года».

Примечательно, как только военные действия закончились в 1814 г. оба (Шишков и Ростопчин) были уволены от занимаемых должностей и «в воздаяние долговременной службы и трудов, понесенных в минувшую войну» получили назначение состоять членами Государственного совета. «Мавр сделал свое дело, мавр может уходить».

$ $ $

Срок годности франко-русского союза в Тильзите стремительно истекал. О будущей войне Наполеона против России многие проницательные европейские аналитики заговорили сразу после женитьбы Наполеона (как важнейшего международного политического акта) на австриячке Марии-Луизе и переориентации внешнеполитического курса Франции с России на Австрию". Каждая из двух самых больших европейских империй проводила принципиально разную долгосрочную политику, их цели и стоящие перед ними задачи становились диаметрально противоположными, поэтому на встречных парах они фатально приближались к военному столкновению".

Война была принципиально решена в умах правителей (ведение политики полностью находилась в их руках), и никто уже не хотел отступать от принятой программы действий в ущерб достоинства и чести государства. Обе державы, предвидя эту роковую неизбежность, с 1810 г. почти одновременно взяли курс на подготовку к войне, уже лишь формально поддерживая видимость союзнических отношений. Из-за необратимого процесса обострения нараставших противоречий с этого момента стала рушиться политическая архитектура Тильзита. Слишком много факторов способствовали этому и постоянно усиливали подозрения к партнеру. Как снежный ком нарастали претензии и требования, с двух сторон один контрвыпад следовал за другим, усиливая не только атмосферу взаимного недоверия, но и приближая события к военной развязке, хотя императоры все продолжали обмениваться дипломатическими любезностями, заверениями в верности духу Тильзита и желании избежать войны. Но в Петербурге и в Париже уже отдавали себе ясный отчет, что это был откровенный политический блеф или дипломатические увертки. Так проницательный Ж. де Местр писал уже в декабре 1810 г.: «Охлаждение между двумя императорами началось уже давно и мало-помалу нарастало вследствие тысяч всяких обстоятельств, неизвестных публике. Александр слишком осведомлен, чтобы не подозревать о замыслах и приуготовлениях другого, ведь для подобных вещей не нужно никаких доказательств. Наполеон не может смириться с самостоятельной Россией. Ему совершенно необходимо напасть на нее и покорить своей воле. Поэтому все све дущие люди, и прежде всего главные военачальники, уверены в неизбежности войны с Францией»57.

16 марта 1810 г. министр иностранных дел Ж. Б. Шампаньи представил Наполеону секретную аналитическую записку (правда, ее текст очень скоро стал известен в Петербурге) о положении дел в Европе, в которой предлагалось уже «смотреть на Россию как на естественную союзницу Англии и приготовиться бороться на континенте с последствиями сближения между этими двумя державами»58. На основе сделанного доклада и строилась дальнейшая политика Франции в отношении России. Почти одновременно, 2 марта 1810 г. (по старому стилю) в российской столице на стол императора легла записка военного министра М. Б. Барклая де Толли «О защите западных пределов России», в которой анализировались возможные будущие действия против армии Наполеона59. Этот документ для русской стороны стал фактическим планом подготовки войны с наполеоновской Францией. В 1811 — 1812 гг. из-под пера Барклая выйдут еще несколько планов ведения военных действий, как превентивного, так и оборонительного характера.

В начале 1812 г. даже французские и русские дипломаты, Наполеон и Александр I открыто обсуждали между собой возможности возникновения военных действий, мало сомневаясь, что такой перспективы удастся избежать60. Важно понять, чем в этот период руководствовались и из каких посылок исходили оба императора, вставая на путь подготовки к войне. Для Наполеона важнейшим фактором всей его внешнеполитической конструкции являлась экономическая блокада Англии: все государства, которые тайно или явно поддерживали торговые связи с туманным Альбионом, автоматически становились и врагами Французской империи. В таком случае любой отступник должен быть наказан. Собственно вся континентальная Европа в это время поддерживала блокаду Британии, в первую очередь, угрозой применения силы. Выход России из этой системы означал не просто нарушение взятых ею обязательств и прорыв блокады, но и грозил важными полити- ческими последствиями. Россия, одна из ведущих европейских держав, с 1807 г. считалась главным партнером Франции в борьбе с Англией. Ее отказ от союзного курса на практике означал крах антибританской политики Наполеона, так как давал очень нежелательный пример другим странам Европы. Логика существования континентальной блокады не могла допустить ни одного исключения, поскольку в таком случае пропадал смысл ее проведения. 6 марта 1812 г. Наполеон в речи перед Государственным советом об организации национальной обороны прямо заявил, имея в виду Александра I: «Всякий, кто протягивает руку Англии и прорывает континентальную блокаду, объявляет себя врагом императора...»61. Вернуть же Россию на рельсы антибританской политики можно было только военным путем*. Это была основная стратегическая задача кампании 1812 года. Фактически к этому времени Наполеон загнал себя в тупик, и кардинально изменить ситуацию французский император мог (как он надеялся) только при помощи своего главного инструмента — победоносной армии, уже многократно помогавшей ему разрешать узловые проблемы европейской политики*. Конечно же, нельзя говорить о каких-то планах завоевания России (это было просто не реально), но речь шла о навязывании определенного внешнеполитического курса. Все последующее зависело от достигнутых результатов на полях сражений. Сегодня трудно однозначно говорить о конечных замыслах Наполеона. Французский полководец имел обыкновение не раскрывать всех карт до конца игры. Возможно, он надеялся на то, что после поражения русских войск, он навяжет совместную экспедицию через русскую территорию (через Кавказ или Среднюю Азию) в Индию*, дабы одним ударом с тыла покончить с торгашеским величием Англии62. Возможно, он также намеревался отрезать от России западные области и попытаться воссоздать Польское государство. Разыгрывая «польскую карту», Наполеон не был оригинален, а использовал традиционную и для его предшественников (включая Бурбонов) политику. Не случайно, поэтому в первом воззвании к своим войскам французский император оперировал термином «Вторая польская война» по аналогии с кампаниями 1806—1807 гг. Хотя в польском вопросе он должен был действовать с оглядкой и учитывать негативную позицию своих неблагонадежных союзников — Австрии и Пруссии. Вариантов возникало много, но окончательный выбор он мог сделать в зависимости от тактических успехов, то есть его потенциальные стратегические цели обуславливались и зависели от тактических успехов. А

,/

? jf

f

С'У/г'Ахал

г’» ••*•в^Лл^імг. л-'

/

' /“

ЇГ .-?*0

шг

v*— ‘ "7"

ЛЙЇ«., >>«*<* t'«»«*,» «./№»>. »даАі*Аі.»<Д гг*Ъ***~.**4*А?~ ** %*,v+**&•':, jr.,-

j?%Td-*. 4.^/>4чл

/•fcfc юО««гли5й> S?fc«> 4&Vt*k*yS . ^**» »-*>^"^.-'-"t/^>*rf '*?”'"

. />* »»• ^*" «*'5**-

.*Jl.-*?««*« - ** л *« w. -*-*.

^лі .A- rf-WiV. «г: *ц»ли, *~*У&??<-?***..? <Ь-

<Ь*Лм4т^ЛЛ *'гівЛ'* м^ /Х**йь^. *,**

St - A, /V ?>

и ^г ^ **f^> /У'*"

/

? л

!г^^ <Ч.~« ?*/ ** S~.'S )*«*р}?. •

/*

; *А

*«/>лч.

/~

\.V5R> >ГхЛ.\^?Г^

ГТЬҐ^ f“ гтй^ Г- r

Бесспорный факт — Александра I всегда очень тяготили «тильзитские оковы», чем дальше, тем труднее ему было придерживаться союзнических договоренностей. Да и при проведении реальной политики имелось слишком много точек, где пересекались в то время интересы России и Франции: Балканы, Польша, германские государства — ведь в последних проживало слишком много родственников русского царя, а сам он являлся главой Ольденбургского дома (герцогство Ольденбургское было присоединено к французской империи в нарушение Тильзитского договора). Постоянным раздражающим фактором оставались внешнеполитические шаги Наполеона, направленные против России. С нашей точки зрения, геополитический фактор в 1807 — 1812 гг. как раз был направлен против русско-французского союза, так как сфера влияния империи Наполеона через сателлитов с 1807 г. напрямую соприкасалась с русскими границами, и Франция стала представлять уже прямую угрозу не только интересам, но и территориальной целостности России.

В этот период перед русской дипломатией стояли очень сложные задачи. Ведь на карте континентальной Европы тогда можно было отыскать лишь несколько независимых и не находившихся под полным французским контролем государств: Швеция, Дания, Пруссия, Австрия, Турция; остальные — в той или иной степени оказались подконтрольными или подчиненными наполеоновскому диктату. В этой комбинации Россия не могла реально рассчитывать на их помощь, каждое из этих государств исходило из собственных возможностей и думало лишь о своих интересах. Хотя Пруссии и Австрии делались предложения о совместном выступлении против Франции, но они предпочли в этой ситуации, в конечном итоге, присоединиться к Наполеону*. Трудно точно сказать, почему французский император решился включить в 1812 г. в состав Великой армии австрийский и прусский воинские контингенты со своим командованием. Возможно, что он преследовал сразу несколько целей. По дипломатическим соображениям &ія него было важно использовать бывших русских союзников, тем самым он показывал России, что ей уже не на кого и не на что рассчитывать — вся континентальная Европа идет походом на Россию, даже бывшие друзья*. Наполеон стремился окончательно рассорить их с Россией, так чтобы они уже никогда в будущем не создали коалиции против него. Возможно, он также полагал, что таким образом страхует свои тылы — эти два корпуса становились заложниками верности Наполеону их собственных монархов. Но размещение этих корпусов на флангах в 1812 г. явилось ошибкой, правда это стало очевидным лишь в финале кампании, когда полная победа русской армии была свершившимся фактом. Весь 1812 год пруссаки и австрийцы, хоть и без особого энтузиазма, но все же сражались с русскими войсками. Но под занавес кампании они (видимо, на правах еще не полностью забытых старых добрых союзников) начали вступать в переговоры с российским командованием и затем фактически оголили фланги спасавшейся бегством Великой армии.

В стратегическом плане положение России облегчалось также тем, что на другом конце Европы существовала неизлечимая для Наполеона «испанская язва». Фактически же в 1812 г. французская империя вынуждена была воевать на два фронта, значительный контингент наполеоновских войск продолжал воевать на Перинейском полуострове с англичанами и восставшими испанцами63. Успехом же русской дипломатии стали договоренности о нейтралитете Турции (Бухарестский мирный договор) и союз со Швецией, хотя последняя в 1812 г. так и не приняла участия в боевых действиях. Что касается Швеции, то России несомненно повезло с Бернадоттом (явным противником Наполеона), или же российская дипломатия оказалась очень искусной и смогла подобрать ключи к шведскому наследному принцу. Во всяком случае, негативные последствия для Швеции ее войны в 1808—1809 гг. с русскими (щекотливый вопрос отторжения Финляндии) никак не сказались для России в 1812 г. Русские же получили возможность без каких-либо опасений перебросить из Финляндии войска в 1812 г. и усилить свою группировку на северо-западном театре военных действий. По поводу мира с Турцией можно утверждать, что тогда Россия вынуждена была пожертвовать сербами, воевавшими до 1812 г. против турок вместе с русскими. Хотя восьмая статья Бухарестского договора гласила об автономии Сербии, турки ее сразу же нарушили и подвергли жестоким репрессиям сербов. Защитить же сербов от турецкого произвола до 1815 г. у России не было ни сил, ни возможности. Важнейшим же последствием Бухарестского мирного договора стало переход в 1812 г. сил Молдавской армии на Украину и в Белоруссию, усиливший там во второй период войны южную группировку русских войск.

Сам Александр I проявлял большую дипломатическую активность, в первую очередь, по отношению к Пруссии. После переговоров в 1811 г. в Царском Селе с начальником прусского Генерального штаба Г. Шарнгорстом (прибыл под чужим именем) даже был подготовлен проект военной конвенции64. Но она не обеспечивала безопасность Пруссии и Фридрих-Вильгельм III не ратифицировал предполагаемый договор. Можно, конечно, говорить в данном случае о прусском «эгоизме», но ясно, что уже в начале военных действий Пруссия как государство было бы стерто с географической карты французскими войсками65. В данном случае, «эгоизм» был продиктован трезвым расчетом и интересами сохранения государственности, а пруссакам не оставалось иного выбора, как «под пушками корпуса Л. Н. Даву» выставить воинский

Переход через Неман 12 июня 1812 года и начало войны 1812,1813у 1814 гг.

Гравюра по рисунку Д. Бажетти. Мастерская И. С. Клаубера. После 1814 г.

ГИМ

контингент против России. Также поступили и австрийцы, но отплатили той же монетой, что и Россия в 1809 г. Их корпус не превышал 30 тыс. человек (а действия, обещали дипломаты, «по возможности будут ограничены»), русско-австрийская граница оставалась статичной и неприкосновенной для сторон, а правительства согласились даже поддерживать тайные контакты во время войны66. В сложившейся тогда ситуации это более или менее устраивало Россию. Весьма примечательно было то, что ни Пруссия, ни Австрия — не объявляли войну России67.

Говоря о начале кампании 1812 г., часто возникает вопрос о превентивном характере войны Наполеона против России68. Мол, французский император очень не хотел этой войны*, но вынужден был первым перейти границу в силу существования реальной русской угрозы*. Хотя подобная риторика очень напоминает неуклюжую хит рость волка из крыловской басни, попробуем разобраться в этом моменте поподробнее. Необходимо заметить, что разведки сторон очень внимательно следили за передвижениями и концентрацией войск своего будущего противника*. При тогдашнем несовершенстве средств связи при передачи разведданных, сведения поступали с некоторым опозданием, но тем не менее и Наполеон, и русское командование приблизительно представляли себе общую ситуацию с войсками противника на тот или иной момент69. Три русских армии к началу войны на западной границе имели в своих рядах 200—220 тыс. человек. У Наполеона только в первом эшелоне было сосредоточено 450 тыс., а во втором — более 150 тыс. бойцов. Какой военный специалист поверит, что такие силы были собраны французским полководцем для обороны? Такая мощнейшая (беспрецедентная по тем временам) группировка сил не могла быть собрана за несколько дней, ее создание требовало колоссальных организационных и финансовых издержек, и она явно предназначалась для ведения активных наступательных действий.

Наполеон как опытный полководец отлично понимал, что война начнется не раньше весны 1812 г. и первоначально исходил из того, что русские войска первыми нанесут удар по Восточной Пруссии и Польше. Такой сценарий развития военных действий был для французского полководца предпочтителен, поскольку в таком случае у него появлялись бы шансы, используя громадное численное преимущество, победоносно решить на приграничных территориях исход войны, провести быстротечную кампанию, даже, может быть, не вторгаясь на территорию России. Да и с политической точки зрения Наполеон в глазах европейского общества выглядел бы тогда в выигрышном свете — жертва русского нападения, войны не желал, а вынужден был защищать Европу от нашествия русских варваров.

Но Александр I не дал поймать себя в умело расставленные сети и не поддался подобному соблазну. Причем, действительно существовал разработанный русский план 1811

г., по которому Россия и Пруссия при возможной поддержке поляков должны были начать военные действия*. Этот превентивный план изначально оказался несостоятелен — патриотическое польское дворянство связывало свои надежды на возрождение былой Речи Посгюлитой только с именем Наполеона. Поскольку ожидания склонить поляков на свою сторону сначала не оправдались, а позже стало известно, что и пруссаки выступят на стороне Наполеона, русское командование до весны 1812 г. не исключало возможности перехода первыми границы, а для реализации этого плана проводились соответствующие мероприятия*. Военный министр М. Б. Барклай де Толли уже 1 апреля 1812 г. докладывал из Вильно своему императору о полной готов ности к форсированию р. Неман. Войска, полагал он, моїуг «тотчас двинуться»70. В ответ 7 апреля 1812 г. Александр I написал Барклаю: «Важные обстоятельства требуют зрелого рассмотрения того, что мы должны предпринять. Посылаю вам союзный договор Австрии с Наполеоном. Если наши войска сделают шаг за границу, то война неизбежна, и по этому договору австрийцы окажутся позади левого крыла наших войск... При приЄЗДЄ моем в Вильну окончательно определим дальнейшие действия»71. Таким образом обстоятельства отказа от наступательных действий были отнюдь не техническими, а исключительно политическими. Добавим, что на решение повлияли и данные разведки о более чем двукратном превосходстве сил противника. Александр I отлично знал и понимал, что Наполеон, собрав огромную по численности Великую армию вблизи русских рубежей и израсходовав на это очень большие средства, рано или поздно вынужден будет пересечь границу. Это был вопрос времени (май — начало июня) и нервов двух императоров. Российский монарх осознанно предпочел пожертвовать возможными военными преимуществами (предполагалось лишь занять часть Пруссии и герцогства Варшавского и, применяя тактику «выжженной земли» на территории противника, затем начать отступать к своим границам), в угоду политическим факторам. Он выиграл и стратегически — заставил «неприятеля» действовать по русскому сценарию, приняв четкое решение отступать в глубь России и использовать ту же тактику «выжженной земли», но на собственной территории. Рус ская концепция войны стратегически перечеркнула все изначальные планы великого полководца. Фактически, еще не начав военных действий в 1812 г., Наполеон уже проиграл сам себе.

Так была ли для французского императора война превентивной? Конечно же всегда можно по-разному ответить на этот вопрос, взяв за точки отсчета различные исходные моменты. Выскажем лишь личное мнение. Учитывая численное соотношение сил сторон, вряд ли русские войска в июне 1812 г. представляли угрозу Европе. Скорее наоборот, Великая армия Наполеона нацелилась на Россию. К тому же, никто силой не заставлял французского императора отдавать приказ о переходе границ. Логика принятия решения в данном случае оказалась проста — все пружины колоссального военного маховика (Великой армии) были взведены и приведены в действие. В такой ситуации невозможно запрограммированной на войну «машине» дать команду «отбой». Не наказывать Россию за отказ проводить профранцузскую политику, — значит, проявить не только непростительную слабость на глазах всей Европы, но и распрощаться с надеждой в будущем победить своего главного соперника — Англию. Да и как по-иному можно оправдать все поистине грандиозные предвоенные усилия по организации и концентрации огромных людских и материальных средств? А просто финансовые затраты? Наполеону необходимо было начинать войну в любом случае. И он ее начал первым! В этом контексте слово «первый» — ключевое! Поэтому французский император перед началом кампании в 1812 г. даже не удосужился подыскать и грамотно преподнести общественному мнению мало-мальский правдоподобный «casus belli». Явно неубедительно звучало объяснение причин войны и в воззвании Наполеона к войскам накануне перехода через Неман: «Россия поклялась на вечный союз с Францией и войну с Англией. Ныне нарушает она клятвы свои»; «Россия увлекается роком, да свершится судьба ее!»; «мир, который мы заключим, будет прочен и положит конец пятидесятилетнему неуместному влиянию России на дела Европы»72. Это была слабая риторическая попытка самооправдания и апелляция к року и судьбе, специально для европейцев приправленная соусом под названием «исконная русская агрессивность». Но в 1812 г. не существовало никакой «русской угрозы», наоборот — была реальная «западная угроза» России, что и подтвердили дальнейшие события. С таковым фактом должен объективно согласиться любой, самый дотошный наблюдатель.

Это был, с политической точки зрения, первый вынужденный просчет французского императора в кампании 1812 г. Причем он заранее попытался нивелировать эту ситуацию. Еще в мае 1812 г. в Вильно к Александру I был направлен с воєнно-дипломатической миссией генерал-адъютант Наполеона Л. Нарбонн с заявлениями о миролю-

Я

М. Б. Барклай де Толли. Художник Д. Доу. 1829 г. Государственный Эрмитаж бии французского императора, о его нежелании воевать, а наоборот, поддерживать с Россией дружеские отношения. Конечно, это было лишь политической игрой. Российский император оказался не меньшим знатоком и любителем такого рода постановок. Он ответил подобным же театральным жестом уже после начала военных действий, послав с подобной миссией своего генерал- адъютанта А. Д. Балашова в расположение Великой армии, занявшей Вильно. Там французский император и принял русского генерала. В письме к Наполеону Александр I ни много ни мало предложил своему противнику вывести войска из России и тогда можно будет приступить к переговорам («достижение договоренности...будет возможно»)1. Конечно предугадать ответную реакцию было не трудно. Излишне говорить о специальной политической направленности этих воєнно дипломатических миссий сторон. Сегодня, ретроспективно, можно лишь утверждать, что дипломатический «театр» Александра I оказался более успешным, поскольку роли, сыгранные русскими были убедительнее. Это был красивый демонстративный жест

Паспорт графа Луи Нарбонна-Лара, генерала-сцъютапта Наполеона, посланного накануне войны с дипломатической миссией к Александру I с заверениями о своем намерении разрешить все спорные вопросы мирным путем.

4/16 мая 1812 г.

Подписан министром иностранных дел Франции Ю. Маре Франц. яз.

ГИМ в адрес Европы, снимавший с российского императора ответственность за развязывания войны. Конечно же сам Александр I в успех поездки Балашева не верил ни одну минуту*. С практической точки зрения обе миссии, правда, были использованы для сбора разведсведений о своем противнике73.

Александра I многие историки любят выставлять как мягкого, податливого и безвольного человека, на которого оказывали влияние самые

А. Д. Балашов. Художник Д. Доу. Около 1822 г. Государственный Эрмитаж

различные силы и личности, особенно иностранцы: то либералы и гуманисты, то консерваторы и реакционеры, то англоманы, то франкофилы, то мистики. Не перечислить всех тех поименно, кто в исторической литературе завладевал его волей, навязывал ка- кие-либо идеи и принимал за него решения. Реальный пример — кто только не числился, по мнению историков, автором «настоящего» плана военных действий в 1812 г. В зависимости от ситуации и исторических реалий его рисуют то либералом, то консерватором, то мистиком, то холодным прагматиком. Возникает даже вопрос — как такой безвольный и слабый император, да еще легко поддающийся посторонним влияниям, смог достичь столь поразительных результатов и стать победителем Наполеона, одного из величайших полководцев в истории? Безусловно, исторической личности иногда благоприятствовало везение, ну, предположим, один раз, второй, но не все же время слепая удача приходила на выручку и играла на руку нашему герою. Везение же не бесконечно. А история — это не игра в рулетку, там, по результатам в итоге всегда выигрывает заведение. Судьба не могла каждый раз подавать ему помощь, да еще в такой титанической и долговременной борьбе с безусловно талантливым противником. Наверно, что-то зависело и от Александра I, и от его способностей и опыта, а не от случайных порывов. Внимательно изучая факты, лишний раз убеждаешься, что российский монарх умел упорно добиваться поставленных целей. На самом деле, император был сознательным и активным борцом, умело пользовавшийся в разное время, в зависимости от складывавшейся ситуации, различными театральными масками, в том числе и маской смирения и безвольности. Скрытность и умение артистически играть выбранную роль всегда вводили в заблуждение современников. Когда было крайне необходимо, он проявлял твердость, отлично и бескомпромиссно умел доводить дело до конца*. Об этом наглядно свидетельствуют хотя бы кампания 1812 года и последующие события. Всегда слушал всех, а поступал так, как ему было нужно. Шаблонное и наивное противопоставление «доброго» Александра I кому-либо и подчинение его каким-то злым или прогрессивным силам не выдерживает критики. Чаще всего, он успешно использовал эти силы в своих целях, в то же время старался отвести от себя всякую ответственность перед современниками и потомством. Ярчайшие примеры на персональном уровне — «молодые друзья», М. М. Сперанский, Н. П. Румянцев, А. С. Шишков, Ф. В. Ростопчин, М. Б. Барклай де Толли, М. И. Кутузов, А. А. Аракчеев. Можно привести и множество других примеров. Ближайшие сотрудники были для него лишь орудиями для выполнения поставленных государством задач. Что-что, а очень даже прислушивался к общественному мнению и дорожил им, особенно в Европе. Ему ой как не безразлично было, что о нем думают и что говорят в общественных кругах. Ориентир в этом направлении у него работал очень четко.

Без всякого сомнения, российский император являлся наряду с Наполеоном главным действующим лицом в эпоху войны 1812 года. Александр I на политической сцене Европы проявил себя как отменный лицедей, и в этом качестве он мог успешно поспорить с самим Наполеоном (таким же талантливым «актером на троне»). Российский император любил театрально обставлять многие события. Например, начало военных действий в 1812 году. Значительное число мемуаристов оставили воспоминания, как он, застигнутый врасплох на балу в Закрете неожиданным известием о переходе французами р. Неман, вел себя спокойно и с достоинством. Сегодня в нашей историографии уже хорошо известно, что русская разведка заблаговременно узнала о точной дате начала войны и примерно указала возможные пункты форсирования Не мана. Если об этом были осведомлены многие русские генералы (эти сведения фигурировали в предвоенной переписке), то уж Александр I, выполнявший тогда роль фактического главнокомандующего, не мог не знать. Но сам факт неожиданного и вероломного нападения необходимо было зафиксировать в общественном сознании. Можно предположить, что для этой цели как нельзя лучше подходил организованный генерал-адъютантами императора (безусловно с его согласия или ио его подсказке) бал в имении Л. Л. Беннигсена в Закрете. Жизнь услужливо предоставляла правдоподобные декорации для подобного спектакля. Этот хорошо срежиссированный театральный акт* (а их было много в жизни российского императора), затем отраженный в мемуарах, сыграл очень важную роль в дальнейших событиях*. Он был рассчитан на усиление среди русского и европейского общественного мнения тезиса о том, что Россия стала жертвой, а Наполеон — агрессором*. В данном случае стоит акцентировать внимание на твердой позиции Александра I (также отраженной в переписке и во многих воспоминаниях современников), которая убеждала, что он не прекратит военные действия, даже если русским войскам придется отступать до Волги (как вариант в некоторых мемуарах — до Камчатки)*. Тут в противовес можно вспомнить и фразу, оброненную Наполеоном, когда он уже покинул территорию России после провала кампании 1812 г. Ее (в нескольких вариациях) записали приближенные, и смысл сказанного заключался в словах: «От великого до смешного только один шаг»74.

Удивительно другое. Все сторонние европейские наблюдатели перед началом военных действий не сомневались в конечном итоге — в победе французов над Россией в 1812 году. Ведь фактически сам гениальный Наполеон двинул по дороге в Москву соединенную под его началом почти всю Европу. Уже это одно предрекало успешный исход. Какие могли возникнуть сомнения, когда были сконцентрированы и брошены в поход невиданные доселе силы (свыше 600 тыс. воинов)? Приведем одно из мнений женщины, далекой от политики и военных реалий, графини Анны Потоцкой: «Принимая во внимание число наций, следовавших под французскими знаменами, самые скептические умы не могли сомневаться в успехе этого смелого предприятия. Кто мог оказать сопротивление подобным силам под предводительством выдающегося полководца?»75. Но подобные расчеты делали и политики, и военные деятели многих стран. Да и сам Наполеон в своих планах явно делал ставку на слабохарактерность Александра I и рассчитывал заставить сделать послушным его воле. Поразительно и то, что в стане антинаполеоновских сил, в первую очередь среди рус ских генералов, хватало людей, которые, как раз пророчили французскому императору гибель в России, несмотря на собранные им громадные силы. И главное, смогли донести свое мнение до Александра I, а он выработал правильную идею борьбы с нашествием и бескомпромиссную, можно сказать непоколебимую позицию. Причем русский оперативный план военных действий (не сомневаюсь, что он существовал) зачастую осуществлялся в первый период войны в такой степени бестолково и путано, что ставил в тупик ни один десяток исследователей. До сих пор они сами себе задают вопросы, на которые не могут найти ответы, до сих пор иногда гадают, и не поймут, почему так произошло. Именно по этой причине проистекают споры военных историков, и возникает многообразие точек зрения в исследовательской среде. Тактических промахов русские генералы допустили множество, правда, таковых было с избытком и у французских военачальников. Можно сказать, что русское командование вместе с армией прошло всю кампанию 1812 года по лезвию ножа. Во всяком случае, такое ощущение возникает. Но, главное, русские генералы оказались победителями. Да еще какими!!!

Все же, необходимо признать, что сама идея отступления перед превосходящими силами противника оказалась плодотворной и перед 1812 г. российский император победил и в «битве мозгов». И благодаря блестяще действовавшей разведке, он смог разработать трехлетний стратегический план войны с Наполеоном. Первый период (1812 г.) — затягивание войны по времени и в глубь русской территории, а затем (1813—1814 гг.) — перенос боевых действий в Европу*. В основу русской концепции легли идеи, совершенно противоположные наполеоновским замыслам. Последующие события лишь доказали правоту этого предвидения. В отличие от Наполеона (у которого тактические успехи должны были окончательно определить стратегическую цель), Александр I на первое место в своей деятельности поставил стратегическую задачу, пожертвовав тактическими преимуществами*. Именно этим можно объяснить парадоксальный факт — утверждения многих французских авторов о том, что Наполеон в 1812 г. «лично» не проиграл ни одного сражения (при Красном и на р. Березине он смог, несмотря на огромные потери, оторваться от главных сил русской армии). Даже если согласиться с этим распространенным среди иностранных историков мнением, то что получилось в итоге — катастрофа и гибель наполеоновской армии, поскольку в стратегическом плане французский полководец проиграл кампанию 1812 г.! Русские его переиграли!

Погоня за сиюминутными (тактическими) удачами, стремление навязать генеральное сражение и тем самым решить исход войны только военными средствами и привела Наполеона к полному стратегическому провалу. Интуитивно, он с самого начала войны чувствовал, что что-то не так. И когда вроде бы промежуточная цель оказалась достигнутой (русские оставили свою древнюю столицу — Москву), все его попытки вступить в переговоры о мире оказались безрезультатными, а личные

Русская баня.

Литография, офорт раскрашенный акварелью И. И. Теребепева. 1813 г.

ГИМ

послания к Александру I остались без ответа. Причем, российскому императору пришлось в этом вопросе столкнуться с образовавшейся тогда «партией мира», к которой причисляли и его близких родственников — великого князя Константина и императрицу Марию Федоровну*. А после сдачи Москвы ему выпало доля успокаивать свою любимую сестру Екатерину Павловну, стоявшую во главе патриотически настроенных консерваторов. 6 сентября 1812 г. из Ярославля она написала довольно резкое письмо Александру I о критическом отношении части общества по отношению к самому императору и результатам проводимой им политики*. Несмотря на оказываемое с разных сторон давление родственников и самых различных партий в своем окружении, российский монарх не свернул с пути и продолжал четко и последовательно выдерживать выбранный перед войной курс.

Наполеон упустил благоприятное время для отступления от Москвы, а для русских же наступил момент реализации давно задуманного плана по уничтожению противника. В полной степени план выполнить не удалось — французский император сумел не попасть в «русскую мышеловку» на Березине. Но катастрофа Великой армии все же была налицо. По окончании боевых действий на русской территории главнокомандующий М. И. Кутузов имел полные основания написать: «Неприятель с бедными ос- гатками бежал за границу нашу»76. Маршал А. Бертье, докладывая в начале 1813 г. Наполеону о результатах русской кампании и о катастрофических потерях, также объективно вынужден был сделать вывод: «Армии более не существует»77. Более полумиллиона солдат из стран Европы нашли свою гибель или попали в плен в России. Это был тот удар, от которого французская империя уже не смогла полностью оправиться.

« « «

Другой очень важный и не проясненный до конца в историографии вопрос — стоило ли русским войскам после победоносного окончания военных действий в 1812

г. идти дальше в Европу? Как писал в свое время участник военных действий историк Д. П. Бутурлин: «Гибельный Московский поход не заставил Наполеона быть умереннее; могущество его было сильно потрясено, но не совсем еще уничтожено»78. В последнее же время многие высказывают мысль, что лучше было бы остановиться на границе, чем продвигаться в Европу, аргументируя эту версию ссылкой на геополитические интересы России. Аргументация же приводится очень простая. Русские проливали кровь, а все дивиденды от окончательной победы над Наполеоном в итоге достались Великобритании, а отнюдь не России*. И не кто иной, как сам М. И. Кутузов являлся сторонником идеи остановки армии на границе после освобождения русской территории*. Обычно при этом историки приводят мнения Кутузова, высказанные им в конце кампании 1812 г. в разговорах с Р. Т. Вильсоном и А. С. Шишковым. Причем, Шишков в своих воспоминаниях привел свою беседу с Кутузовым в форме диалога (вопрос — ответ). При анализе этого текста становится ясно, что сторонником остановить дальнейшее продвижение русской армии в Европу был сам мемуарист, а главнокомандующий лишь вяло соглашался с его доводами. Кутузов также упомянул, что на эту тему разговаривал с императором: «Я представлял ему об этом; но первое, он смотрит на это с другой стороны, которую также совсем опровергнуть не можно; и другое, скажу тебе откровенно и чистосердечно: когда он доказательств моих оспорить не может, то обнимет меня и поцалует; тут я заплачу и соглашусь с ним»*.

В данном случае трудно опираться на косвенные свидетельства Вильсона и Шишкова, официально таких заявлений русский главнокомандующий никогда не делал, да и вся делопроизводственная переписка его и его штаба свидетельствовала об обратном. Главная армия, правда, в Вильно получила кратковремен ный отдых, а остальные части продолжили безостановочное и, можно сказать, уже запланированное преследование противника в Европе. 15 декабря 1812 г. в приказе войскам говорилось: «Уже нет ни единого неприятеля на лице земли нашей. Вы по трупам и костям их пришли к пределам империи. Остается еще вам перейти за оные, не для завоевания или внесения войны в земли соседей наших, но для достижения желанной и прочной тишины. Вы идете доставить себе спокойствие, а им свободу и независимость. Да будут они друзья наши!»!.

К. В. Нессельроде. Литография П. Бореля. 1860-е годы.

ГИМ

Об этом свидетельствуют и разработка последующих шагов в среде русской дипломатии. Из документов российского внешнеполитического ведомства можно выделить сделанный в конце 1812 г. доклад К. В. Нессельроде Александру I с анализом сложившейся ситуации в результате побед русского оружия. «Война, возникшая между нами и Францией, — полагал будущий министр иностранных дел, — не может быть рассматриваема как предприятие, начатое нами с намерением освободить Европу.» По мысли дипломата, Россия не желала этой войны, а только оборонялась, но после кровопролитных и разорительных военных действий, она, конечно, нуждалась в мире («верно понятые интересы России, очевидно, требуют мира прочного и крепкого, после того как успехи ее против французских армий упрочили ее жизнь и независимость.»). Но добиться «прочного мира» можно было только в результате возвращения Франции в ее старые границы между Рейном, Альпами, Пиренеями и Шельдой. Только русской армии в одиночку решить такую задачу было не под силу, а для того, чтобы достичь такой цели, необходимо было создание широкой антифранцузской коалиции, основой которой по мысли Нессельроде должен был стать австро-русский союз. Впоследствии к нему планировалось присоединение Пруссии, а сами военные действия субсидировались бы Англией. И только в том случае, если не удастся добиться соглашения с австрийцами, предлагалось пойти на заключение мирного договора с Наполео-

М. И. Кутузов-Смоленский. Художник Н. Яш. 1883 г.

(копия с оригинала Р. М.Волкова. 1813 г.). РИМ пом79. Безусловно, последовавшие события несколько разошлись с прогнозом Нессельроде (основой стал русско-прусский союз, а затем к нему присоединились австрийцы), но в докладе в целом ситуация оценивалась прагматично и выдвигались разумные предложения, в том или ином виде затем взятые на вооружение русской дипломатией. Среди иностранных советников российского императора за перенос военных действий в Германию активно выступал Г. Ф. К. Штейн80. Достаточно реалистичную позицию занимала и любимая сестра Александра I великая княгиня Екатерина Павловна, с мнением которой считался император. Она полностью поддерживала переход русской армии через границы и в 1813 г. заявила: «Но те- гіерь-то именно не следует нам пьянеть от успехов; но, напротив того, собрать жатву»*.

Если же вернуться к позиции, занимаемой М. И. Кутузовым в конце 1812 г., то стоит заметить, что историки лишь однажды (в завершении обсуждения его личности на круглом столе, устроенном журналом «Родина» в 1995 г.) обменялись репликами по этому поводу81. А этот можно сказать базовый вопрос приобрел принципиальное значение в нашей историографии, посколыу появились любители рассматривать контрфактические ситуации в истории. Ведь очень соблазнительно переиграть те или иные события в сторону альтернативы, которая устраивала бы самого исследователя, а не современников исторического процесса. Но даже если Кутузов в приватных разговорах позволял себе высказывания о том, что русскими руками не нужно «таскать каштаны из огня» мя британского льва, официально сказать подобное он, и как опытный царедворец, и как достаточно мудрый человек, не мог по слишком многим причинам. Даже если он искренне придерживался такого мнения (в чем у нас есть сомнения), окончательное решение по столь важному вопросу принимал не он, а прибывший к армии Александр I. А Кутузов был весьма проницательным и гибким сановником, всегда умел подстраиваться и действовать в унисон с российским императором. Кроме того, существовала логика развития военных и политических событий. Как Наполеон был не в силах остановиться на пути движения Великой армии к Москве в 1812 г. (а в пагубности этого и о возможных негативных последствиях его предупреждали многие соратники), так и русская армия, нанеся почти смертельный удар по противнику, не могла застыть на своих границах, застопорить победный марш и отказаться «добивать корсиканца». А с точки зрения современных поклонников наполеоновской Франции, безусловно, это был бы очень благоприятный вариант — Англия без русской помощи вряд ли бы поставила на колени Наполео- $ : $ & После великой битвы при Лейпциге.

Гравюра неизвестного художника. 1-я четверть XIX в. ГИМ на на континенте. Но после 1812 года такого решения не поняла и не приняла бы ни русская армия, ни дворянское общество. Но как бы тогда дальше развивалась ситуация? После нокаута в России в 1812 г. Наполеону, потерявшему армию, но отнюдь не энергию и решительность, судьба предоставляла бы в таком случае возможность не просто перевести дух, а полностью прийти в себя. Наивно даже предполагать, что после отрезвляющего русского душа он отказался бы от попытки впоследствии взять реванш. Такие вещи в политике не забываются и не прощаются. Спрогнозировать возможную будущую ситуацию было нетрудно и в начале XIX в., и сейчас. Французский император через год или два года мобилизовал бы весь потенциал Европы (включая опять же Австрию и Пруссию) и двинулся на Россию во второй поход*. Тут можно даже провести аналогию со Второй мировой войной: СССР в 1944 г. дойдя до своих границ предложил бы союзникам дальше самим разбираться с Гитлером, ну, подумаешь, закончилась бы война позже, но наши солдаты не имели бы возможности увидеть как жили европейцы, да и не было бы тогда разделения Европы на два лагеря, Холодной войны, а мы бы продолжали мирно строить социализм. Как обычно, в данном случае, мешает приставка «бы».

Всегда трудно выбрать оптимальную стратегию, но российский император, твердо решивший воевать до победного конца, в данном случае исходил из национальных

(и, следовательно, геополитических) интересов своего государства. Для Александра I все последующие ходы были определены еще до 1812 г., и он являлся убежденным сторонником переноса военных действий в Европу. Уже в 1812 году, благодаря заблаговременным решениям в русле принятой стратегии, были заложены условия для будущей окончательной русской победы в 1814 г. В то время, когда регулярные войска в судьбоносный для России год сражались с французами, в тылу на основе рекрутских депо готовились запасные части, а уже в начале 1813 г. была сформирована Резервная армия. Она была создана для восполнения больших потерь в 1812 г., что дало возможность постоянно пополнять поредевшие в боях полевые войска и поддерживать их относительно стабильную численность в 1813—1814 гг.

Александр I сыграл выдающуюся роль во время заграничных походов 1813— 1814

гг., став организатором и фактическим лидером новой антинаполеоновской коалиции. В периоды неудач весной и летом 1813 г. (сражения при Люцене, Бауцене, Дрездене) он предпринимал усилия, чтобы не допустить развала образовавшегося альянса. Но Александр I не только улаживал трения, гасил возникавшее недоверие союзников друг к другу, но и разработал единую стратегию коалиции, не раз предлагая верные решения. Несмотря на возражения австрийцев, он силой своего авторитета настоял на необходимости дать Лейпцигскую битву; а затем в конце 1813 г. стал инициатором перенесения войны на территорию Франции. Российский император выступил решительным противником зимнего бездействия 1813 —1814 гг. союзных войск, а на военных советах в 1814 г. всегда требовал перехода в наступление, заявлял, что русские войска одни продолжат военные действия, критиковал робкую и выжидательную позицию австрийского генералитета, а затем настоял на движении союзников на Париж, что и привело к окончательному падению Наполеона. Примечательна высокая оценка этих усилий самого крупного (после смерти М. И. Кутузова) российского полководца М. Б. Барклая де Толли. 15 января 1814 г., когда русские войска только вступили на территорию Франции, он изложил свои суждения в частном письме к неизвестному адресату: «Если Россия, как возрожденная, выйдет из этой борьбы, покрытая безсмертною славою, и поднимется до высшей ступени значения и могущества, то причину этого надо искать в плане кампании 1813 года... Особенно же в твердости и неуклонности нашего императора, выносливому терпению и неутомимому попечению которого мы обязаны этим еще никогда невиданным феноменом, что такая огромная и сложная коалиция до сей поры существует и с энергией преследует всю ту же цель»{.

Коалиция действительно очень быстро пополнялась новыми членами. Если в прошлых войнах Наполеону удавалось выбивать одного за другим участников коалиций (в этом заключалась одна из важных причин его побед), то нетрудно за метить, что в 1813 г. происходил обратный процесс. Сателлиты Наполеона стали перебегать в стан коалиции, что, безусловно, создавало сложность в координации действий союзников, как на полях сражений, так и в политическом плане. 1814 год стал высшей точкой международной славы Александра I, и он по праву заслужил, возможно слишком напыщенные наименования «освободителя народов» и «Агамемнона царей новой Илиады»*. Даже желчный А. П. Ермолов, на склоне лет характеризуя Александра I, отмечал «прозорливость покойного императора, которого продолжительная борьба с величайшим своего времени полководцем и низложение его поставили на такую высокую степень славы, каковой судьба немногим достигнуть предоставляет»82.

Для того, чтобы представить все точки зрения в современной историографии, необходимо отметить особую позицию по отношению к кампании 1814 года очень уважаемого мною историка Доминика Ливена. Он положительно оценивал все действия Александра I в европейской политике («В целом русская внешняя политика в 1812— 1815 гг. достойна всяческих похвал»), но назвал решение русских преследовать Наполеона за Рейном спорным (хотя перед этим военные действия русской армии в центре континента считал вполне разумными), поскольку «избавившись от врага на западе Европы, Великобритания на весь XIX век развязала себе руки для борьбы с российской экспансией на Балканах и в Азии». По его мнению, тогда «России несомненно было бы удобнее использовать наполеоновскую Францию в качестве противовеса Великобритании». «И русские, и англичане в XX веке действительно сильно выиграли в том случае, если бы территория Франции простиралась до Рейна, включая в себя Бельгию»*. Хотя Д. Ливен не сделал акцента на этих тезисах (по его словам, «все это — частности»), можно оспорить его мнение, тем более что сам автор, справедливости ради, привел и аргументы против выдвинутого им же положения.

Казак вручает Наполеону визитный билет на взаимное посещение.

Литография, офорт раскрашенный акварелью И. И. Теребенева. 1813 г.

ГИМ V? jf? Iff 1 ЯІ По моему мнению, сам Наполеон, избалованный прежним «военным счастьем», не захотел бы такого мира, о чем свидетельствовали его переговоры с союзниками летом 1813 г., да и также в 1814г.* Ему не нужна была урезанная территория Франции — это было бы равносильно полному поражению*. А вот сами переговоры он попытался использовать, чтобы разваливать единый стан коалиции, в рядах которой периодически раздавались голоса о мире. Каждый из основных игроков коалиции стал думать о своих интересах. Например, Бернадотт (шведский наследник престола Карл-Юхан), мечтавший о французской короне, ограничил участие шведов в кампании 1814 г., опасаясь негативного общественного мнения Франции на свой счет. Англия просто устала от войны и была уже удовлетворена достигнутыми результатами. А главным сторонником переговоров с Наполеоном являлась австрийская сторона, опасавшаяся грядущей гегемонии России (Александра I австрийцы подозревали в симпатиях к Бернадот- ту) и втайне надеявшеяся на регентство Марии-Луизы в случае отречения Наполеона". Да и в окружении российского императора были люди, высказывающие подобные мнения или же опасения в возможной неудаче союзников в зимней кампании 1814 г. Думаю, что дело тогда уже не могло ограничиваться русскими или английскими интересами, поскольку к исходу 1813 г. все последующие ходы были прописаны самой атмосферой политической ситуации. Лидеры феодальной Европы (монархи, бывшие сателлиты или вынужденные союзники французского императора), оказавшись к 1814 г. запряженными в одну антинаполеоновскую телегу и чувствуя вкус уже близкой неминуемой победы, не хотели оставлять Наполеона во главе Франции. Все государственные мужи хорошо знали и страшились непредсказуемости военного гения Наполеона, а следовательно, его мести, останься он у власти. Слишком долго его фигура была той осью, вокруг которой вертелись судьбы стран Европы. Феодальные правители государств «Старого режима» желали освободиться от железной руки Наполеона и не без оснований опасались, что в противном случае через энное количество лет они в качестве почетных пленников могут тащить по улицам Парижа триумфальную колесницу оставленного на троне «безродного корсиканца». Вопрос низвержения французского императора в 1814 г. стал основным общеевропейским делом, и нажать на тормоза было нельзя в силу закона инерции движения больших масс и резонов «большой» политики. Российский император (как главное лицо, направлявшее этот процесс) уже не мог, даже если он того пожелал, отказаться от участия в решении этого вопроса, хотя бы из-за соблюдения национальных интересов своей страны после достижения победы. Но такую ситуацию невозможно и даже трудно себе представить, зная хорошо известное всем честолюбие русского монарха. В 1814 г., когда австрийцы или англичане начинали разговор о мире, то у Александра I находились веские доводы и он отвечал: «Это будет не мир, а перемирие, которое вам позволит разоружиться лишь на минуту. Я не могу каждый раз поспевать к вам на помощь за 400 лье. Не заключу мира, пока Наполеон будет оставаться на престоле»83. Уже в конце 1812 г. на вопрос заданный Р. С. Стурдзой «Разве кто-либоосме- лится еще раз переступить наши границы?» Александр I ответил: «Это возможно; но если хотеть мира прочного и надежного, то надо подписать его в Париже, в этом я глубоко уверен»84 Это была обоснованная логика, исходящая из общего понимания европейской ситуации, с учетом русских интересов. И как писал А. С. Пушкин:

«Но бог помог — стал ропот ниже,

И скоро силою вещей Мы очутилися в Париже,

И русский царь главой царей»

« « «

Во время пребывания в Англии в 1814 г. Александру I Оксфордский университет на торжественном собрании преподнес диплом на звание доктора права. При вручении монарх спросил ректора: «Как мне принять диплом! Я не держал диспута». — «Государь», — возразил ректор, — вы выдержали такой диспут против угнетателя народов, какою не выдерживал ни один доктор прав во всем мире»85. Для российского императора после ухода со сцены его главного антипода настало время бурной международной деятельности, когда его авторитет безмерно возрос и в «концерте» победителей ему по праву принадлежала первая скрипка («Вождь вождей, царей диктатор, наш великий император»). Будучи одним из главных творцов Венской системы, он лично разработал и предложил схему мирного существования, предусматривавшую сохранение сложившегося баланса сил, незыблемость форм правлений и границ. Она базировалась на широком круге идей, прежде всего, на нравственных заветах христианства, что многим давало повод называть Александра I идеалистом-политиком. Принципы были изложены в Акте о Священном союзе 1815г., составленном в стиле Евангелия. Безусловно, сегодня несколько странно читать, что три монарха (русский, австрийский и прусский) назначили себя толкователями и исполнителями Божественного Проведения в делах земных, но за расплывчатыми постулатами Акта, первоначальная редакция которого была написана рукой российского императора, прочитывалось новая трактовка «европейской идеи» или «европейского равновесия»86.

В свое время Наполеон также пытался объединить народы. Но реализовать свой замысел он пытался путем насилия и введением на всей европейской территории Гражданского кодекса, что, по его мнению, ПОЗВОЛИЛО бы «образовать единственную и единую нацию...»*. В противовес этому Александр I предложил добровольный союз монархов. Механизм функционирования Священного союза основывался на взаимных контактах, для чего по мере надобности созывались меж-

Бюст императора Наполеона. Скульптор А. Коломбо. 1885 г. ГИМ

дународные конгрессы, которые по существу являлись предтечами современного Европарламента и ООН и они заложили основы современного международного права. В условиях феодальной Европы было невозможно предложить ничего иного. Но как прецедент это имело важное значение. Мир вернулся к реализации этой преждевременно сформулированной идеи значительно позднее.

Безусловно, в начале XIX в. идея мирной европейской интеграции опережала время, поскольку не стимулировалась экономической заинтересованностью в таком объединении. Но даже первая, в целом не совсем удачная попытка, привела к тому, что Европа в первой половине XIX в. не знала крупных войн. Конечно, сразу возникает вопрос о цене прогресса, на который до сих пор человечество не дало однозначного ответа: что лучше — стабильное и мирное развитие или эпохи бурных перемен? Эволюция или потрясения?

Наполеон попытался навязать интеграцию силой и превратился в «поработителя» народов, что предопределило его падение. Исторический парадокс заключался в том, что Александр I, правящий страной, где господствовало унизительное &ія человеческого достоинства крепостничество, возглавил борьбу против Наполеона и стал народами приветствоваться как «освободитель». Хотя вынашиваемая им «идея Европы» также не выдержала испытание временем, но уже в XX столетии элементы его концепции получили дальнейшее развитие и сегодня взяты на вооружение современными политиками.

Собственно, одной из побудительных причин существования Священного союза являлась лишь боязнь монархов новой революции и наличие самой фигуры Наполеона. Даже находясь на о. Св. Елены, он внушал страх европейским монархам. Как только бывший французский император умер, солидарность европейских властителей и деятельность Священного союза стала постепенно сходить на нет. Теснее всего в идеологическом отношении Европу сплачивало наполеоновское наследство. В данном случае уместно привести мнения современника, русского полковника И. Радожицкого, давшего оценку яростной антинаполеоновской публицистике своего времени и сделавшего неожиданный вывод о Наполеоне: «между тем полководцы, министры и законодатели перенимали у него систему войны, политики и даже форму правления. Он был враг всех наций Европы, стремясь поработить их своему самодержавию, но он был гений войны и политики; гению подражали, а врага ненавидели»87.

В данной связи затронем и дискутируемый вопрос о том, какое государство больше выиграло от падения наполеоновской империи. Большая европейская политика тогда стала разыгрываться по новым правилам венского урегулирования, определяемым державами-победительницами (Россия, Великобритания, Австрия, Пруссия). Значительно увеличила свои владения в Германии Пруссия. Самое большое территориальное расширение получила Австрия, по словам Ж. де

Местра ей удалось «заполучить огромный выигрыш в лотерее, билетов которой она не покупала»88.

Император Александр I.

И. П. Мартос. 1822 г. Бронза, литье. ГИМ

Другое дело, что расширение многонационального государства не всегда можно назвать благом, поскольку этот процесс таит в себе потенциальные опасности. Бесспорно, Великобритания после 1815г., надолго убрав со сцены своего главного конкурента, решила основную внешнеполитическую проблему и достигла своей главной цели. Но для этого она

понесла колоссальные расходы по ведению в течение 22 лет войн — более двух миллиардов фунтов стерлингов!89. Но от сложившегося на континенте стабильного статус-кво получили свою выгоду все более или менее крупные и давно существовавшие государства Европы, даже те, которые потеряли часть своей территории (например, Дания или Саксония). Образовавшийся международный баланс сил великих держав спасал заведомо слабые страны от потенциальной агрессии сильных соседей, давал им возможность жить самостоятельной жизнью. Решения Венского конгресса были подготовлены предшествующим двадцатилетием почти беспрерывных европейских войн. Международные отношения стали приобретать в этот период новые качества — права одних государств стали напрямую зависеть от обязательств других стран. Важно также и то, что в целом, по мнению известного больше как политик, чем историк Г. Киссинжера, «мирные договоры 1814—1815 гг. были ориентированы не на прошлое (мщение), а на будущее (предупреждение войн»90.

Большинство отечественных историков высоко оценивали и оценивают внешнеполитическую деятельность Александра I, а также и положение России в Европе во время его правления после 1815 г. Некоторым диссонансом стало недавно прозвучавшее скептическое мнение М. К. Чинякова, который взял на себя труд проанализировать результаты участия России в коалиционных войнах. По его мнению «после разгрома Наполеона Россия не приобрела существенного влияния на международные дела», ее дипломатический успех «был сомнителен», участие российского императора «на внешнеполитическом поприще было ничтожно. Все намерения Александра I о вмешательстве во внутренние дела Европы постоянно натыкались на яростное (и успешное) сопротивление великих западноевропейских держав. Подавление европейских революций 1820-х гг.... проходило безучастия России. Несмотря на постоянные просьбы Александра, предложившего знаменитый «принцип интервенции».., и страстно желавшего подавить в зародыше любые революционные выступления, монархи отвергали все его предложения о помощи .., ибо совершенно естественно боялись усиления авторитета России там, где оказались бы русские войска. Можно ли представить, чтобы кто-нибудь отказал Наполеону или Людовику XIV, находящимся на пике могущества, ввести куда-либо французские войска?». Поэтому автору «неясно, чего добилась Россия после Венского конгресса». «Возможно, единственное, что можно поставить Александру в заслугу — то, что после 1815 г. Запад не создал откровенно антирусского союза. Да и то скорее не благодаря дипломатическим талантам Александра, а в силу нежелания европейских стран после 25-летней войны против Франции формировать новый очаг напряженности в лице России, правителя которой Запад мог держать (и держал) на правах ассоциированного члена Европы без права на решающий голос, т. е. без права вмешательства в их внутренние дела»91.

Безусловно, без всяких оговорок нельзя категорично утверждать, что внешнеполитическое положение Российской империи в тот период было безупречным, или не заметить возникавших тогда проблем и допущенных промахов, во многом порожденных мистицизмом и сентиментально-романтическим восприятием политической действительности Александром I. Но в оценках М. К. Чинякова заложено слишком много противоречий, которые бросаются в глаза. Международная ситуация после 1815 г. не уникальна, есть с чем ее сравнивать. Можно привести множество примеров в мировой истории, когда бывшие союзники, одержав победу над сильным противником, вступали в споры меж собой и становились на путь конфронтации уже друг с другом. Одно противоборство заканчивалось, но из-за диссонанса интересов в измененном миропорядке начиналось новое. И после изменения «политического пейзажа» в 1815 г. каждая держава-победительница нё 6ы- Казачий бивуак на Елисейских полях в Париже. ла заинтересована в усилении

Гравюра Г. Опица. 1814 г. влияния какого-либо государст-

ГИМ ва, а не только России, хотя ее в

первую очередь. Поэтому разве что в плюс всем европейским политикам того времени (а Александру I больше чем кому-либо) необходимо поставить тот факт, что при наличии взаимоисключающих устремлений разных государств и противодействия друг другу была разработана и принята Венская система. Да, она существовала как союз монархов в борьбе против вероятных революций, но именно это и дало возможность избежать больших войн и худо-бед - но ли обеспечить Европе «долгий мир» до 1853 г. И абсолютно прав В. В. Дегоев, считающий, что «зачастую критика в адрес творцов Венского порядка обуславливается, как ни странно, именно тем фактом, что у них слишком многое получилось. А с тех, у кого получается, всегда особый спрос. От них ожидают чего-то большего, этакого несбыточного совершенства — тем более, когда на дипломатической сцене священнодействует такое созвездие талантов, как Александр I, Калсри, Талейран, Меттерних. Заслуга политиков 1815 г. — не в исчерпывающем разрешении стоявших перед ними проблем, а в выработке прагматических методов решения»92. По нашему мнению, в тот период было трудно придумать другую политическую комбинацию ДА я сохранения долгого мира в Европе, кроме Священного союза монархов. Не стоит, считаю, и умалять роль России на континенте, даже в контексте весьма нелицеприятного тезиса о том, что она являлась «жандармом Европы» в первой половине XIX столетия". По степени своего влияния она была и оставалась ведущей державой, после 1815 г. ее с полным основанием можно даже назвать primus inter pares великих мировых государств. Да и абсолютно непонятно, как европейцы могли не считаться со страной, которая внесла решающий вклад в сокрушение Наполеона, мало того, с империей, обладавшей, на тот момент колоссальной, по европейским меркам, территорией, и имеющей такой огромный военный потенциал". С XVIII века, с момента возникновения империи и включения России в европейскую систему международных отношений, наша держава одним только фактом своей мощи (даже, когда была ослаблена) заставляла считаться любых соседей и партнеров. Безусловно, Россию стали бояться еще больше как раз после 1815

г. Страх «русской угрозы» сам по себе оказывал влияние, а в период с 1815 по 1825 гг., благодаря международному авторитету Александра I, Россия приобрела самые крепкие (как никогда) позиции в Европе. Важное значение в данном случае имели весомость и реноме политического деятеля, каковыми обладал Александр I. Не просто так в 1814 г. Сенат постановил преподнести ему титул «благословенного, великодушного держав восстановителя». Например, наследовавшего трон Николая I европейские монархи считали неопытным и неискушенным в политике молодым человеком и гораздо меньше стали считаться с русской позицией. Касательно вмешательства во внутренние дела других государств, то слава Богу, что Александр I не посылал тогда русские войска за пределы своих границ. Да и для России не стояла задача демонстрации своих военных мускулов любой ценой. С лихвой хватает того, что, например, в исторической памяти венгерского народа 1849 год невольно сравнивается с 1956 годом. Кроме того, российский император не для того вступал в многолетнюю борьбу с Наполеоном, чтобы, встав во главе Европы, взять за образец его манеры и поведение, или подражать Людовику XIV, ведь достаточно хорошо известно, что русский царь критически относился к Бурбонам. Он руководствовался собственным пониманием идеи общеевропейского согласия (что выгодно России, то выгодно и Европе). Не следует также поверхностно оценивать события на международной арене, исходя только из тезиса «за державу обидно». Более продуктивно, на наш взгляд, рассматривать внешнеполитическую проблематику в тесной взаимосвязи с внутриполитическими событиями, общественными настроениями и финансовым состоянием государства, так как, например, сделал в своей книге О. Р. Айрапетов93. В таком случае становятся видны возникавшие объективные трудности и проблемы, и не появляется чувства национальной ущербности из-за нереализованных (иллюзорных БОЖІ ЕЮ МИД ОСТІ Ю

МЫ АЛЕКСАНДРЪ ПЕРВЬЩ

ИМПЕРАТОР*!» и САМОДЕРЖЕЦЪ В СЕР ОССІЙСК1Й

к njata*, к прочая, «/itf« j««.

06у>й»*ПСХ* «ССДОрОДЯО;

Г«ію*т»ук«ч5& додродг в* ftaccta іяктл СдагочмтгА*> обильный йэродхьзх* А«6лtttttt-Ъ t «с»м®іи*ся»о»і«л* пред* д»і)«*гь Иседск* twS и гм саассш*о Бвроям, взд> »«рл»рутт<>1Цамъ nenfcpfe*t> лловррдныкь

(MLCflUUlfc’)* '<«О»V Л бЬдсиШчМьЫШ За6Л)’ЖЛ*иЬш«, XOttfOptfttfc {М4)МЬ «е>

АО»ЬЧЄ\'»:ІЙ поднажми.

Нсмбмюжк fie цдедЪте п торжимппо 1п быгпппж'Лывх* пример» ив- ti»(YHJ№> ПО спрявслшаосиж приписать лапано «олиюд.тимиь цолсртьо-

uwm к іодюгдм*, кокни * рныг сыны Отечеств* НАШЕГО ешамсмо» •ядв jtwGoav и ирдоммсгаь «ммо. Оно яерзлрмвнямн ми *»е*ду сл$о*> cunp-tr.w «ск Кгрдо&скі* Держав** , «кдлсвдо ироттибарсгвтоазліиїв до №м^ кіим it iwtw, уічиргоід*я міш кь сдииои &т\<кй>Мзт1л цЬлц, к> »0«СЛЬии,»Му И MJWWOMy 5»мру. ИСЗМЙЛИ»»» ПҐМОИДиИОМу МД ЛАКОЙІШГ). »м-

голлхь |(р?л1нчвапли«”вы** каждпй Д<їрх*»і, а пі внутреннем* устройств* огр«кд<иив|гм* бллюдонсптіс п ««аадм-имост* ийролов».

С* душемкко ]мдмтію «омкацлсм* МІЙ мнні дюбемжт ЦЛШИМЪ

поддай им*»*., ч>«о в<Л договора ** «Лімі Г*я.-уд;>рсіи*еи*и«й ©.«їмсмціесл , вяядюзеии «кяїр-ww тему ирз*и.»у и орі'діііі-іажсшпійг HAMtt ц\ля,

Несуеітн««дніА*спижднів»нуітио МАМ’Ь ec*aint рлс«ргоя»ривяі* trp«- дъдапъ НЛШИКЪ. Тдюшю t/лстлтаіт било б*» «ет-рщио тдамидик» «рулі» АЛЛ ыцвщсшя отечественной страны, д ие дл* длічи^аяі». 11 евро. о6«{ш»к»я вид* ІІкйсгія ІЧк<.іік*оГг, «о nfcjA, ua діобмі, «а бдігогимучі* №M064jm.M, ««о. mtoim iO'>pfcutбйИ!рнКбін«3 чдспм б-льшхн* Герцогст#* В^ршапекаго > ««тодіїмим» ярадеіиаяилог* Kk устроеиію *сеоб«|ал> »% Kvpxifc j»o«rtrtti* Is іМря,\*А. Самі» огражддатм предМОй» ІІАШИХЗ» бел* ооясцося», .иоимкавшь тверди» оолита*, ядвЬты «» яралсскЫ яохушепі* оиц*я**м>і>у%, жоэрзхдмотса уда бр««ст*4 плцмып, пишно **е*ду сЫк>«» српряженнмхъ «д«ксгп»ом». пров*х(Лд«ш«и

Ого ряди прилит* МЫ аайіаго угтронга» yjactnv «г$*рл*, осияет» вкушрсилес упрлАл«яі* oiwrt> ua особеишио. ирд»ил**» сіоісіштмаи» ы**

и искусственно завышаемых) возможностей Российской империи в прошлом.

„ V- 4$

S

« о «

Редкий политик может надеяться, что после его кончины историки потом не сумеют найти и не будут говорить о допущенных им ошибках и просчетах. При желании, даже если отбросить негативные оценки советских авторов, продиктованные идеологическими моментами, их можно отыскать и у Александра I. Наверное, правы те современники и исследователи, которые бросали упреки в адрес императора в том, что после 1815 г. он больше занимался общеевропейскими делами (причем исходя из абстрактных идей о спасении человечества, общего блага государств и народов), чем российскими проблемами. Также можно посчитать справедливой критику за его несогласие поддержать греков в их борьбе против Османской империи и, кроме того, в целом за его отказ в проведении активной политики России в решении Восточного вопроса.

Но есть ошибка Александра I, имевшая роковые последствия для будущего его государства — это присоединение Царства Польского в 1815 году. По отношению к России вполне уместно утверждать, что к этому времени она уже имела территориальную достаточность. Но именно по энергичному настоянию Александра I часть Польши вошла в состав империи под названием Царство Польское с конституционным правлением. Причем происходившие тогда ссоры, споры и полемика по этому вопросу (одна из центральных проблем послевоенного устройства Европы) почти привели к созданию антироссийской коалиции (Великобритания, Австрия, Франция), чему помешали угроза возврата на политическую сцену уже однажды побежденного Наполеона и его знаменитые «сто дней». Великий князь Николай Михайлович, считавший саму эту идею инспирированной А. Чарторыйским, полагал, что она «не встречала никакого сочувствия не только у русских людей, но даже и чужеземцев, как Поццо ди Борго. Знаменательно и то, что граф Нессельроде, а также В. С. Ланской из Варшавы умоляли Государя не создавать этой роковой ошибки. И Александр остался глух ко всем увещаниям и шел к намеченной цели твердо и определенно»94. В литературе даже утверждалось, что из-за интриг вокруг польского вопроса Александр I чуть ли не вызвал на дуэль австрийского канцлера К. Меттерниха и тот вынужден был оправдываться перед российским императором95.

С точки зрения геополитики это приращение, на первый взгляд, давало значительные плюсы — территория Царства Польского вклинивалась между Австрией и Пруссией, а такое фланговое положение позволяло русской дипломатии оказывать давление и на австрийцев, и на пруссаков вплоть до 1870-х годов. Да и в случае войны Польша удлиняла систему обороны, противнику пришлось бы преодолеть ее территорию, прежде чем добраться до русских земель. А для продвижения на Запад русских войск эта территория также представляла значительный интерес и стратегический смысл. Ноу каждой медали есть и оборотная сторона. Первоначально присоединив часть Польши для того, чтобы она не досталась другим государствам, а также полагая, что этот Польский аппендикс в будущем станет гарантией безопасности России в Европе, Александр I не просчитал упорного стремления поляков к свободе, надеясь умилостивить их либеральной даже по европейским меркам конституцией и ав- тономными учреждениями*. У российских подданных это вызвало лишь негодование — полякам дали те права и свободы, в которых им было отказано.

Органического слияния польских земель с Россией не произошло. Польское общество имело уже исторически сложившуюся собственную великодержавную психологию и менталитет, было ориентировано на Запад — считало себя составной частью Европы и католического сообщества, а вовсе не славянского мира. Слишком сильны оказались и традиции многовекового русско-польского антагонизма96. Желание поляков восстановить свою независимость, а также и революционность шляхты стали с тех пор головной болью для российских властных структур. Империя в этом «споре славян между собою» была вынуждена предпринимать огромные усилия, искать компромиссы, пробовать самые разные способы, — от прощения прошлых грехов и заигрывания с дворянством до конфискации имущества и массовых виселиц, — и тратить огромные средства, чтобы держать польские земли в повиновении. После 1831 г. при Николае I там находилась Действующая армия (она называлась так в мирное время), огромный по численности воинский контингент, в состав которого входили тогда самые боеспособные силы Российской империи*. При чем в Крымскую войну эта армия так и не смогла полноценно принять участие в боевых действиях, поскольку правительство не решилось оголить границу перед Западными странами, в немалой степени опасаясь и восстания поляков. Вспомнив последующий ход исторических событий, становится очевидно, что присоединение даже части территории (можно сказать исторического ядра) мощного в прошлом государства, с устойчивыми политическими, религиозными и культурными традициями, было стратегической ошибкой. Это отравляло внутреннюю жизнь всего государства, повлекло за собой непомерную и бесполезную трату сил и средств, не давало возможности сосредотачиваться на более насущных проблемах империи, а жесткое подавление двух польских восстаний в XIX столетии способствовало созданию негативного образа России в общественном мнении европейцев, считавших борьбу поляков справедливым делом.

Да и поляки-эмигранты являлись постоянным источником антирусских настроений. Европа же получила в свои руки важный козырь и всегда имела возможность использовать польский национальный вопрос как разменную карту в противостоянии с Россией. Таким образом, вместо возможности контролировать и влиять на континентальные державы, империя, напротив, получала мощное средство общественного давления на свою собственную политику со стороны европейских государств. Причем, в противовес этому в российской элите, в обществе, и даже среди интеллиген ции всегда преобладали антипольские настроения, а со временем они еще более усиливались. Только немногие интеллектуалы понимали пагубность ситуации в польских делах и предлагали «бросить» и предоставить Польшу собственной судьбе. Как, например, высказывался князь П. А. Вяземский. «Мало того, что излечить болезнь, — полагал он в разгар польского возмущения в 1831 г., — должно искоренить порок. Какая выгода России быть внутренней стражей Польши? Гораздо легче при случае иметь ее явным врагом. ...Не говорю уже о постыдной роли, которую мы играем в Европе. Наши действия в Польше откинут нас на 50 лет от просвещения Европейского. Что мы усмирили Польшу, что нет — все равно: тяжба наша проиграна»97. Но такое четкое осознание ошибочности являлось скорее исключением, а власти и общественное мнение России посчитали бы подобное решение потерей национальной чести и гордости, поэтому всеми силами старались «держать» при себе неблагодарных поляков. Именно поэтому В. О. Ключевский в 1905 г. записал в своем дневнике : «Мы присоединили Польшу, но не поляков, приобрели страну, но потеряли народ»98. В целом же, для Российской империи минусы явно перевесили плюсы присоединения 1815 г., негативные отзвуки которого доносятся и до наших дней.

« « «

В данном случае также стоит разобрать нетрадиционное для отечественной историографии мнение специалиста по геополитике И. В. Зеленевой. В своей недавно вышедшей работе, анализируя ситуацию с наполеоновскими войнами, она сделала неожиданный вывод о том, что в начале XIX века «переориентация России с Франции на Англию при отсутствии у российской политической элиты четкого понимания собственных геополитических интересов была ошибкой»99. Сразу бросается в глаза некоторая странность в отправной точке такого заключения — дело в том, что Россия в XVIII столетии не ориентировалась на Францию (если не считать временного союза во время Семилетней войны, из которого Россия вышла в 1761 г.), имея чаще всего союзницей Австрию. Нет оснований говорить и о французской ориентации в краткий период конца правления Павла I, когда Россия и Франция не успели даже юридически заключить мирный договор (а не то, что союз!) на бумаге, а в российской империи были запрещены французские журналы и французская мода. Тильзитский отрезок истории принято большинством историков считать вынужденной передышкой, хотя формально и существовал, закрепленный в дипломатических документах франко-русский альянс.

Странно так же читать об отсутствии понимания геополитических интересов у нашей элиты после авторского анализа концепции объединенной Европы Александра I, названной не просто геополитической, а геостратегической доктриной100, (т. е., если я правильно понимаю, геополитикой в квадрате). То ли И. В. Зеленева, в данном случае, не относит российского императора к отечественной элите, то ли почитает его за «чистого» европейца, но, во всяком случае, тезис об «отсутствии четкого понимания» несколько повисает в воздухе, так как в качестве доказательств в пользу этого положения не приводится ни фактов, ни рассуждений, ни каких-либо весомых аргументов. Но заключительный пассаж «об ошибочнос-

ти» дает основание вспомнить

Император Александр 1. Неизвестный художник. Измененная копия с оригинала Ф. Крюгера (1837 г.). ГИМ

выражение о том, что государство, которое не содержит свою армию, рискует кормить чужую. Так и политики, не могущие осознать и сформулировать свои интересы, будут вынуждены петь под чужую дудку (чего на самом деле не происходило). Автор только приводит свое пространное мнение об Александре I: «выдвинув один из первых в истории человечества геостратегических планов обустройства «большого экономического пространства», он совершенно не учитывал геополитические интересы своих партнеров, да и геополитические интересы И ВОЗ можности России рассматривались им как нечто вторичное. Это свидетельствует о том, что у российской политической элиты не имелось в то время сколько-нибудь продуманной геополитической программы»101.

В данных рассуждениях все поставлено с ног на голову. Во-первых, представители элиты, как и современники российского монарха, даже не задумывались об этом, поскольку не знали, что через столетие может появиться какая-то геополитика. Такого рода высказывания напоминают, например, ходульные обвинения советских историков в непонимании революционными демократами и деятелями XIX столетия решающей и передовой роли рабочего класса и тому подобную фразеологию, тогда мол еще не доросли и были наивны. Во-вторых, ничего не говорится о разработанных геополитических программах партнеров России, ведь в этом случае, исходя из авторской логики, можно предположить, что в отличие от отсталой и полуграмотной российской элиты, передовая европейская мысль в то время уже доросла до понимания геополитических догм, поэтому только и делала, что учитывала геополитические интересы России. А по сути, до 1853 г. европейское сообщество существовало и развивалось (да, со многими оговорками) на основе идей, предложенных в 1815 г. императором, являвшимся тогда лидером российской элиты и выражавшим ее мнение. В-третьих, у Александра I отсутствовало даже в мыслях обустраивать европейское экономическое пространство, его план имел сугубо политическую направленность. Его концепция объединенной Европы, намного опередившая свое время, не выдержала испытания, так как политическая конструкция не оказалась подкреплена как раз экономическим фундаментом. В то время не существовало экономической необходимости в объединении, консолидация происходила из-за общего страха перед революциями и человеком их олицетворявшим — Наполеоном.

В очень необычном ключе И. В. Зеленева рассмотрела и проблему Тильзита. По ее мнению, франко-русское сближение «остро поставило вопрос об организации всего геополитического пространства на принципах биполярности, а от России требовало по крайней мере двух «революционных» поступков: отмены (или ограничения) крепостного права и введения конституции»102. Можно подумать, что все было так очевидно и просто — взять и принять конституцию (документ, ограничивающий верховную власть). Даже непонятно, почему же весь XIX век Россия обходилась без нее, а там где конституции появлялись (в Финляндии и в Царстве Польском) их почему-то сворачивали? А с крепостным правом — очень вразумительно — взять да отменить (или ограничить) ради биполярности геопространства. Почему же в этом случае такую простую возможность не осознавали власти предержащие? А вместо этого всю первую половину столетия существовали какие-то секретные проекты и комитеты по отмене главного российского зла. Ведь в историографии уже доказано, что уже в начале XIX столетия для высших русских сановников появились очевидные признаки того, что институт самодержавия в прежнем виде не сможет существовать без глубоких преобразований103. Проектов обновления безобразного фасада крепостнического государства хватало в избытке, не хватало политической решимости воплотить их в жизнь.

Необходимо очертить тогда сложившуюся ситуацию с франко-русским сближением, рассмотреть возможности введения конституции и отмены унизительного для человеческого достоинства крепостничества, все расставить по местам в пространстве и во времени, найти куда более практичные подходы к этим вопросам и увидеть их с точки зрения историка, а не специалиста по геополитике. Тезисы же, высказанные И. В. Зевелевой, не подкреплены историческими фактами, а больше говорят лишь о желаемом. Это явное забегание вперед наперекор исторической практике. С таким же успехом можно столь же безосновательно рассуждать о желательности введения в России Магдебургского права еще при Иване Грозном или же отмены крепостничества при Петре I. Домысливание истории — игра обреченная на проигрыш. Было бы понятно, если бы автором обсуждался имеющий право на существование вопрос о том, что победа над Наполеоном в 1812 г. отсрочила (или приблизила) отмену крепостного права. Но сам факт успешного результата военного противостояния с наполеоновской империей свидетельствовал о том, что феодальные порядки в России далеко не исчерпали свои возможности, следовательно, реализовать, даже в начальной стадии, такие простые «поступки» (по терминологии И. В. Зеленевой) господствующее сословие никому не позволило бы. К примеру, либеральный курс Александра I в начале XIX в. в целом был обречен на неудачу прежде всего потому, что у него не оказалось опоры среди государственных деятелей и ближайшего окружения, не говоря уже о социальных или общественных слоях. Правительственный конституциализм и многочисленные проекты по крестьянскому вопросу натыкались на все еще неодолимое препятствие — по-прежнему еще мощный и крепкий крепостнический социальный фундамент. Государственной машине Российской империи понадобился отрезок времени длиной в полвека мя подготовительного периода преодоления «апатии рабства» (в первую очередь в умах) и начала процесса отмены крепостного права в 1861 г. Наверное, не случайно один из лучших знатоков русской общественно-политической жизни А. В. Предтеченский заметил в свое время, «что деятельность тех нравитель- ственных органов, которые занимались подготовкой реформ, <6ыла> отмечена сильнейшими сомнениями и колебаниями»104. Да и как простым росчерком пера можно было изменить веками складывавшиеся сословные и поземельные отношения? Ни один трезвомыслящий государственный деятель не взялся бы за это (десять раз бы подумал), так как ему было бы трудно представить все последствия. В начале XIX в. осуществить подобное было бы ВОЗМОЖНО только с помощью революции или народного бунта. Но даже в недалеком прошлом ни один историк-марксист при всем явном желании не смог бы найти в тогдашней России ни социальных сил, заинтересованных в революции, ни малейших признаков революционной ситуации.

А по поводу биполярности — какая биполярность в тот период существовала в Европе? Где автор смогла ее отыскать? Необходимо заметить, что никакой политик того времени был не в силах обнаружить два полюса, поскольку тогда период существовал только один центр и он находился в Париже. Этот центр безраздельно контролировал всю европейскую ситуацию и как единственное солнце озарял весь континент. Лондон и Петербург лдя европейцев превратились в периферийные звезды, где-то далеко и слабо мерцающие только по ночам. В начале XIX столетия при Наполеоне европейское устройство стало фактически однополярным, а при дальнейшем развитии событий в этом направлении России реально грозило лишение статуса даже ночной звезды. А однополярность (стратегическая или геополитическая) — вещь неестественная и чреватая непредсказуемыми последствиями. В силу этого обстоятельства Наполеон в итоге потерпел поражение и потерял власть.

Подводя итоги рассмотрения мнений специалистов, нельзя не заметить, что геополитика, как область знания, так же, как и геополитическая терминология, стали широко использоваться в исторической литературе. Можно согласиться с мнением П.П. Черкасова о том, что «геополитический подход в исследовании внешней политики может быть интересен и плодотворен, если предложенные схемы и модели опираются на надежный фактологический, историографический и источниковый фундамент»105. Но в то же время, некоторые геополитические озарения последних лет относительно периода эпохи 1812 года (не берусь судить обо всем историческом процессе) стали, в некоторой степени, бедой историографии, поскольку геополитическая аргументация зачастую применяется &ія обоснования ложных постулатов и построений, которые вступают в противоречия с историческими фактами и процессами. Под словесной завесой наукообразной фразеологии нередко рассматриваются контрфактические ситуации, и оправдываются любые исторические конструкции, претендующие на оригинальность, что отнюдь не проясняет, а лишь запутывает суть происходивших событий. Цель исторической науки — воссоздавать прошлое по ее собственным образцам, а не по современным модным клише. Нельзя оценивать прошедшее, руководствуясь исключительно реалиями сегодняшнего дня, судить с современной колокольни. Важно понять мотивацию поступков современников и очевидцев событий прошлого, учитывать не только географический, но и целый комплекс экономических, идеологических и социальных факторов, а не применять механически модные теории и обвинять историков в их непонимании. Скорее можно корить исследователей в незнании исторических реалий и неумении добраться до сути, поскольку со временем происходят трансформации не только в языке, менталитете, но даже в этических и моральных ценностях в обществе, не говоря уж о бытовых нюансах жизнедеятельности людей. Чем больше историки узнают о прошлом, тем больше убеждаются, как они еще мало знают, слишком многое со временем ускользает от их внимания. Поэтому нельзя возводить в абсолют геополитический анализ и только при помощи одной глобальной теории осмысливать ход истории, ибо сразу же возрастает вероятность появления и «глобальных» ошибок, и поверхностного понимания исторических процессов. Не возьму на себя смелость рекомендовать что-либо «подправить» в геополитических схемах, но на сегодняшний день возникла необходимость осторожного и разумного обращения с терминологией и геополитическими постулатами при рассмотрении истории давно минувших дней.

| >>
Источник: Безотосный, В.М.. Россия и Европа в эпоху 1812 года. Стратегия или геополитика / В.М. Безотосный.— М. : Вече. — 272 с.:ил.. 2012

Еще по теме Глава I Россия на перепутье европейской политики в эпоху 1812 года:

  1. Безотосный, В.М.. Россия и Европа в эпоху 1812 года. Стратегия или геополитика / В.М. Безотосный.— М. : Вече. — 272 с.:ил., 2012
  2. Приложение 3. Ф.В. Растопчин. Дружеские послания от главнокомандующего в Москве к жителям ее (Афишки 1812 года)
  3. II. Европейский Союз и Россия
  4. Виталий Третьяков РОССИЯ БЫЛА, ЕСТЬ И БУДЕТ КРУПНЕЙШЕЙ ЕВРОПЕЙСКОЙ НАЦИЕЙ
  5. 6. Россия» Османская империя и Крымское ханство в 1667-1672 годах. Русско-турецкая война. Вечный мир 1686 года
  6. Глава 2 ПРАВО ЕВРОПЕЙСКОГО СОЮЗА И ЕГО СПЕЦИФИКА. МЕСТО ТАМОЖЕННОГО ПРАВА ЕВРОПЕЙСКОГО СОЮЗА В СИСТЕМЕ ПРАВА ЕВРОПЕЙСКОГО СОЮЗА
  7. Соглашение о Партнерстве и Сотрудничестве Полный текст соглашения, подписанного 24 июня 1994 года на о. Корфу между Европейским Союзом и Российской Федерацией
  8. 4 НОВАЯ АГРАРНАЯ ПОЛИТИКА ЕВРОПЕЙСКОГО СОЮЗА
  9. § 6. Гибкость и стабильность на рынке труда. Европейская политика «гибкобильности»
  10. 3. Обеспечение европейской безопасности — актуальная задача внешней политики социалистических государств
  11. С.Н. Искюль К характеристике русского общества в 1812 году
  12. § 4. Конкурентное право и антимонопольная политика Европейского Союза
  13. § 8. Финансовые учреждения Европейского Союза Европейский центральный банк и Европейская система центральных банков
  14. § 5. Правовое регулирование некоторых других направлений политики Европейского Союза
  15. 6. Политико-правовые идеи европейского социализма XVI-ХVIIв.
  16. 5. Международное положение и внешняя политика России после Андрусовского перемирия 1667 года
  17. Г.И. Вайнштейн, ИМЭМО РАН ИДЕНТИЧНОСТЬ ИНОКУЛЬТУРНЫХ МЕНЬШИНСТВ КАК ФАКТОР СОВРЕМЕННОЙ ЕВРОПЕЙСКОЙ ПОЛИТИКИ
  18. ГЛАВА IV О том, что узурпация невозможна в нашу эпоху цивилизации
  19. Глава 3 УПРАВЛЕНЧЕСКАЯ МЫСЛЬ В ЭПОХУ ФЕОДАЛИЗМА, ГЕНЕЗИСА И СТАНОВЛЕНИЯ КАПИТАЛИЗМА (У-Х1Х вв.)