загрузка...

Глава III Несостоявшийся геополитический проект века Восточные грезы Наполеона и Россия

Индийский проект нач&іа XIX века. (Стр. 140) — «Восточные романы Бонапарта» 1805—1808 гг. (Стр. 164) — Индийский проект 1812 г. (Стр. 176) ±\оль модная ныне геополитика свободно оперирует термином как «геополитические проекты», то речь и пойдет об одном из них, хоть и не реализованном, но оказывавшим значительное влияние на реальный расклад политических сил среди европейских держав в начале XIX столетия.

В нашем языке сегодня не зря имеет хождение термин «наполеоновские планы». Современникам и потомкам Наполеон навсегда запомнился как знаменитый государственный деятель и полководец, умевший воплощать в жизнь самые смелые широкомасштабные замыслы, о чем свидетельствовали его успешные военные кампании на европейском континенте; почти каждая из них основывалась на неожиданных для противника и новаторских по духу и исполнению стратегических решениях. Он не раз удивлял мир своим плодовитым воображением и неординарными актами в политической сфере. Но им принимались и военно-политические проекты, которые оказались до конца неисполнимыми или провальными: Континентальная блокада, Египетская экспедиция, Испанская авантюра, Русский поход. В то же время в его голове рождались и планы, которые почти были готовы к осуществлению, например, высадка десанта в Англию, но сорвались, или настолько грандиозные, что так и остались не реализованными, например, проект Индийского похода. На этом последнем наполеоновском имперском замысле, имевшим воистину геополитический характер и грозившим перевернуть мировое устройство, остановимся и попробуем разобрать его подробно, так как он оказался напрямую тесно связан в тот период с Россией и проводимой ей политикой.

Восток всегда манил Наполеона. Никто из серьезных исследователей не считал случайностью его экспедицию в Египет. Но особое место в наполеоновских планах всегда занимала Индия. И отнюдь не потому, что французскому полководцу не давали покоя мечты о лаврах Александра Македонского. Он, будучи сугубым прагматиком, в данном случае четко исходил из реалий своего времени. С незапамятных времен главным противником Франции всегда считалась мастерская мира и владычица морей — Великобритания. С этой точки зрения мышление великого полководца не отличалось оригинальностью. Мало того, вступив в смертельную схватку с моїущественньїм островным гигантом, империя Наполеона, не располагая флотом, не могла рассчитывать на быструю победу. Франция искала другие, более эффективные пути для того, чтобы поставить неуязвимый на морях «коварный Альбион» на колени. Помимо применения жестких экономических средств (континентальной блокады), периодически возникала идея военного похода в Индию. Осуществление такой экспедиции не просто расширяло ареал военных действий, оно резко изменило бы стратегическую ситуацию, заставило бы Великобританию сражаться с перевернутым фронтом. В этом геополитическом пасьянсе Наполеона Россия всегда играла ключевую роль. 1812-й год также не был исключением.

Сражение при пирамидах 28 июля 1798 года. Рисунок и литография В. Адама. Середина XIX в. ГИМ

Идея отвоевания у Англии французами Индии, потерянной в Семилетнюю войну, в нашей историографии недостаточно исследована. Она затрагивалась востоковедами в плане внешней политики Франции на Востоке, но напрямую не связывалась с походами в Индию через территорию России154.

Не вызывает сомнения тот факт, что с точки зрения французских интересов, военное предприятие в Азию с конечной целью завоевания Индостана являлось бы стратегически важным шагом, который мог бы привести к полному краху Великобритании и кардинально изменил бы геополитический расклад сил в мире. Трудно даже просчитать все ближайшие последствия такой экспедиции, если бы она успешно завершилась. Последствия для мировой политики были бы крайне радикальными, если не сказать, революционными.

Титульный лист издания Гофмана «Памятная записка Лейбница Людовику XIVо завоевании Индии...»

то г. *

* *

Впервые идея индийского похода была высказана тогда молодым, только что получившим известность генералом Н. Бонапартом в 1797 г., еще до его экспедиции в Египет, которая рассматривалась как первый и очень важный шаг на пути к лишению владычества Великобритании в Индии. Считается, что уже позднее, получив государственную власть в свои руки, став первым консулом, он пытался усиленно внушать Павлу I мысль о совместном походе в Индию. Он, якобы, даже разработал и предложил проект совместной франко-русской сухопутной экспедиции к р. Инду155. Но между Россией и Францией тогда еще не было даже мирного договора, не говоря уже о заключении военно-политического союза. Да, главы государств вступили в личную переписку, но вот о самом проекте франко-рус- ЧІ PBW.ET

1>ш шїятмс 1.’кш

«ата*

' • »> м* Ы- <-ШВ?Я tSA*Wr..

!• 4* «до,

*< Т BE J, ВХРё&ГП&М-

к- ? тмоадя» os їгжишал г*. СЬзиггг.впи* retoar,k%Ав$1до<3&i'lnocste» it и-т. «Штчгг m WW» et richea 1» France en {чгїд-.цікч’і iri гм

0, ™fe(ІІСИІІІК: amuV- dtt XtX* sWds\ rt fc* Cb*» (BSSAS® out iwivtKr у сошчгы»

La №pwbli<|tte fraaeawe t‘l ГЕтреігиг А1 *»*',{*>«* «nvmer МІР Iv.s І.мпЬ iJtr , «*<»* inwe contbimx' ской экспедиции в Индию нет ни слова, нельзя обнаружить даже следов обсуждения этой идеи в опубликованных официальных дипломатических документах. Дело осложняется тем, что помимо этого совместного проекта Павел I в конце своего правления предпринял конкретные шаги для реализации собственной программы русского проникновения в Индию через Среднюю Азию. Чаще всего исследователи рассматривают эти два плана как звенья одной цепи, а также считают, что российский император был загипнотизирован красивой идеей Наполеона и постарался осуществить ее самостоятельно. Тут важно разобраться: насколько тесно оказались взаимосвязаны эти два плана и какой из них был первичен? Также необходимо выяснить кто был истинным автором проекта и когда именно составлен план совместной французско-русский экспедиции.

Впервые проект был опубликован на французском языке в 1840 г. в брошюре под названием «Памятная записка Лейбница Людовику XIV о завоевании Индии, публикуемая с предисловием и замечаниями Гоффмана, с приложением проекта сухопут ной экспедиции в Индию по договоренности между первым консулом и императором Павлом I в начале этого века»156. Причем Гоффман издал «точное изложение проекта, секретно ему сообщенного»157. Первый раз проект был переведен с французского на русский язык и опубликован в 1847 г., правда, без указания подлинника и со слегка видоизмененным названием158. Причем при издании книги переводчик не был указан, а в посвящение указывалось имя лишь надворного советника П. В. Голубкова, при финансовой поддержке которого она и увидела свет. Видимо, по цензурным соображениям из русского перевода было убрано лишь помещенное перед текстом проекта «напоминание», написанное, вероятно, самим Гоффманом: «Покушение на жизнь первого консула 24 декабря 1800 г. и трагическая смерть императора Павла I 24 марта 1800 г. стали пагубными следствиями проекта экспедиции в Индию. Известно откуда нанесены удары!»159. Но затем переводчик (вслед за ним и историки) сделал безоговорочный вывод о том, что сам проект составлялся первым консулом, хотя в оригинале об этом отсутствуют точные указания*. Позже в литературе при переизданиях текста и в комментариях к нему появилось утверждение, что этот проект был прислан Наполеоном в 1800 г. российскому императору с генералом Ж. К. Дюроком. Но Дюрок прибыл (возможно, и с проектом) в Петербург уже после смерти Павла I и фактически не мог обсуждать с ним детали этого плана*.

О кратком содержании этого проекта и о направлении в Петербург Дюрока впервые написал в своих мемуарах, опубликованных в 1845 г., шведский посол в России граф К. Л. Б. К. Стединг160. По воспоминаниям современников, он занимал исключитель ное положение в дипломатическом корпусе.

Император Павел I со свитой Неизвестный художник по ригиналу И. Б. Лампи. Конец XVIII в.

ГИМ | ?? | Так И. А. Эренстрем полагал что, «ни один из иностранных послов при русском дворе не пользовался равным с ним положением»161. Из всех отечественных историков лишь Д. А. Милютин высказал сомнения «в подлинности этого проекта, соображенного крайне легкомысленно и без основательных местных данных», так как автор французской брошюры не указал место хранения источника162. Думается, что подлинность самого документа все же подтверждается мемуарными свидетельствами, да и сам Д. А. Милютин привел в переводе любопытные отзывы о проекте двух агентов прусского министра К. А. Гарденбер- га, написанные по горячим следам — один из Парижа, другой из Лондона163. Трудно предположить, что в 1840 г. (год переноса праха Наполеона с о. Св. Елены в Париж) некто самостоятельно составил подобный план и выдал его за оригинал начала века. Но когда и кем был составлен проект — этот вопрос остается до конца не проясненным, хотя несколько десятков исследователей до сих пор уверенно приписывали его авторство первому консулу Н. Бонапарту и датировали 1800 г.*

Для того чтобы лучше разобраться в этом вопросе, приведем для начала лишь эскизно содержание проекта. Суть его следующая. 70-тысячный экспедиционный корпус (половина французов, половина русских, из них 10 тыс. казаков*) под командованием тогда еще генерала А. Массена (на его кандидатуре настаивал Павел I*) должен был за 120—130 дней (май — сентябрь 1801 г.) достичь берегов Инда. Планировалось, что в мае 1801 г. французские части от Рейна по р. Дунай при содействии Австрии попадут на Черное море, затем пересев на суда русского флота, доберутся до Таганрога, а оттуда пешим порядком по суше перейдут до станицы Пятиизбянской. Потом, переправясь через Дон, они совершат пеший переход к Царицыну. После чего по Волге они спустятся на судах до Астрахани, где к ним уже присоединятся русские войска. На это отводилось 80 дней. Впоследствии объединенный экспедиционный корпус через Каспий ское море на купеческих кораблях попадет в персидский город Астрабад (часть русских войск предварительно уже должна была высадиться там), после чего он двинется к правому берегу реки Инд по маршруту Мешхед — Герат — Феррах — Кандагар. И на все эти действия отводилось лишь 45—50 дней !!!.

Дальше обрисовывается весьма странная ситуация. Авторство все приписывали Наполеону. И после текста в качестве приложения были помещены вопросы, которые также сделаны якобы самим первым консулом, — факт, позднее домысленный отечественными историками. Все это весьма сомнительно и как-то не сходятся концы с концами. Посудите сами. Разработчик проекта (Н. Бонапарт), дав его для ознакомления возможному партнеру, мало того, будучи крайне заинтересованным в том, чтобы его идею восприняли и приняли, вместо дополнительных и убедительных доводов, вдруг неожиданно стал задавать конкретные вопросы («objections» — в первом переводе правильно названы «возражениями»), которые, честно говоря, ставят под сомнение его авторство. Не будет же создатель проекта задавать вопросы сам себе? А вот ответы на них якобы дал сам Павел I (указаний на это в тексте также не имеется), его предполагаемый партнер. Причем в ответах предложенную идею защищал как раз российский император, он явно пытался развеять у другой стороны всяческие сомнения в реальности осуществления проекта. В данном случае, исходя из элементарной логики и отбросив утверждения историков, необходимо поменять местами разработчика и партера: то есть предположить, что разработчиком идеи был Павел I, а вот потенциальным партнером — Н. Бонапарт. Тогда с точки зрения логики все становится на свои места. А поскольку нет полной уверенности в точном авторстве (думаю, Павел I не мог самолично написать проект, не царское это дело), имена первых лиц государств следует заменить и условно именовать русской и французской стороной. Тогда проект, а также помещенные к нему вопросы и ответы будут иметь хоть какое-то закономерное обоснование. Русская сторона предложила идею, — французская задала вопросы, — русская сторона попыталась развеять все сомнения партнера.

Приведем в кратком изложении вопросы-возражения, которые были заданы французской стороной. Наполеон Бонапарт не мог ни отдавать себе отчета в том, что на пути претворения в жизнь этого грандиозного замысла встретится немало непредвиденных трудностей, и это обстоятельство его беспокоило. Поскольку пребывание французских войск на русской территории (центральная часть проекта) было расписано подробно и в радужных тонах, первого консула в первую очередь волновали вопросы начальной и заключительной стадий экспедиции. Всего с французской стороны было поставлено пять вопросов (возражений). Хватит ли судов для перевозки по Дунаю французского корпуса? Пропустят ли турки французов к устью Дуная? Хватит ли русских судов для перевозки войск по Черному морю? Не атакуют ли русские суда в Черном море английский флот? Прямо задавался вопрос о том, каким образом русско-французская армия «может пройти до Индуса, по странам диким и лишенным средств, армия, которой придется пройти расстояние, составляющее около 1500 верст от Астрабада до границ Индостана?».

Как не парадоксально, но российский император постарался рассеять его опасения, выразив большой оптимизм и уверенность в успехе предполагаемой акции. Для наглядности приведем полностью ответ на последний вопрос: «Эти страны вовсе не дики и не бесплодны; дорога эта открыта и посещается с давних времен; караваны обыкновенно приходят в тридцать пять или сорок дней с берегов Индуса в Астрабад. Земля вовсе не покрыта, как в Аравии и Ливии, сыпучими песками: она, напротив, почти на каждом шаіу орошается реками; фуража в тех странах довольно; рис в изобилии и составляет главнейшую пищу обитателей тех стран; быки, овцы и дичь там обыкновенная вещь; фрукты разнообразны и бесподобны. Одно основательное возражение можно сделать: это продолжительность похода; но из-за этого не должно отвергать проекта; армия, русская и французская, жаждут славы; они храбры, терпеливы, неутомимы; их храбрость, и благоразумие и настойчивость начальников победят все, какие бы ни было, препятствия. Одно историческое происшествие подкрепляет это положение. В 1739-м и 1740-м годах Надир-Шах, или Тамасс-Кули-Хан:*, выступил из Дели с многочисленною армиею для произведения экспедиции в Персию и к берегам Каспийского моря; он прошел через Кандагар, Феррах, Герат и Мешид, и прибыл в Астрабад; в то время все эти города были значительны; хотя теперь они много потеряли прежнего блеска, но все же сохранили большую часть его. Что сделала в 1739 и 1740 годах армия вполне азиатская (этим выражается в точности ее значение — так в оригинале — В. Б.) то, без сомнения, моїут исполнить теперь армия русская и французская. Вышеупомянутые города составят главные пункты сообщения между Индустаном, Россиею и Франциею; для этого необходимо устроить военную почту и употребить для нее козаков, наиболее способных к таковому роду службы»164. Отсюда следует (отчетливо видно из текста), что русская сторона снимала все возникшие сомнения французов, рьяно защищала проект, конкретизировала и дополняла его, демонстрируя компетентность и отличную проработку в отдельных деталях. Вряд ли на такую хорошую осведомленность могли претендовать какие-либо французские специалисты.

В пользу нашего предположения говорит и анализ содержания самого проекта. Приведем текст из первого абзаца, где говорилось о цели экспедиции: «Изгнать без

возвратно англичан из Индостана, освободить эти прекрасные и богатые страны от британского ига, открыть промышленности и торговле образованных европейских наций, и в особенности Франции, новые пути: такова цель экспедиции, достойной увековечить первый год XIX столетия и правителей, замысливших это полезное и славное предприятие». Бросается сразу в глаза, что в это время во Франции летоисчисление велось не от Рожества Христова, а по годам республики (хотя французы могли и перевести на общеевропейскую датировку). Кроме того, вряд ли французская сторона уже в начале текста проекта стала бы подчеркивать, что достижение поставленной задачи будет выгодно «в особенности Франции». Это могло оттолкнуть потенциального партнера. А вот такой тезис для убедительности могла выдвинуть лишь русские. Далее в проекте лишь мимоходом (в двух полных фразах) говорится о том, как французский корпус достигнет устья Дуная, дальнейший путь, особенно по русской территории описывался очень подробно, причем автор проявил поразительную осведомленность и отличное знание российских географических, хозяйственных и торговых реалий. Приведем некоторые подробности. В проекте предлагалось французским войскам следовать в Россию налегке, без лошадей, повозок, тяжелой артиллерии и запасов, так как все это можно было приобрести на русской территории. Вряд ли французская сторона стала бы сделать подобное предложение русским. Автор текста предполагал, что французскими комиссарами «лошади могут быть куплены между Доном и Волгою, у козаков и калмыков; там находятся в бесчисленном множестве лошади, самые способные для службы в тех краях. ., и цена их гораздо дешевле, чем где либо»; военные запасы «могут быть взяты из арсеналов астраханского, казанского и саратовского, которые снабжены ими в изобилии». Очень любопытный пассаж автора о закупке французами «принадлежностей лагерного расположения войск» и комиссариатских вещей: «Все эти предметы находятся в большом изобилии в России и дешевле, чем в других частях Европы. Французское правительство может договариваться о них с директорами сарептской колонии, лежащей верстах в тридцати от Царицина, на правом берегу Волги. Главное правление этой евангелической колонии, слывущей самою богатою, самою промышленною и самою точной в исполнении принятых условий, находится в Саксонии; там должно выхлопотать приказание о том, чтобы сарепская колония взяла на себя поставку разных потребностей для армии». Также предлагалось поступить и с аптекой: «Она может быть поставлена сарептскою колониею, в которой с давнего времени существует аптека, соперничествующая с императорскою московскою аптекою в разнообразии и качестве медикаментов»165. Вряд ли французские дипломаты и даже разведчики (а надобности в них тогда у Франции не было на терри тории России) располагали столь исчерпывающими сведениями. Если бы автором был француз, то он не стал бы так характеризовать арсеналы (откуда он узнал об «изобилии»?), распространяться о дешевых ценах на лошадей и военные вещи, указывать русским, где находится Сарепта, сравнивать ее аптеку с московской, давать совет французскому правительству заключить договор с Главным евангелистическим правлением в Саксонии. Таких чисто русских сюжетов и пассажей можно найти в тексте множество. Укажем лишь еще одну подробность о месте переправы через Дон у станицы Пятиизбянской. Автор указал, что река «в этом месте немного шире, чем Сена под Парижем»166. Такие тонкости, если предположить, что автором являлся француз, вряд ли бы стали указываться русской стороне (это было бы странно). Но если сочинитель — русский, побывавший в Париже, то тогда понятно, что он делал сравнение с известными всем французам величинами. Вообще сам текст написан и выдержан в духе «рыцарских» фантазий и одновременно мелочности Павловского царствования.

Да и политические обстоятельства французской республики в 1800 г. явно не способствовали тому, что Наполеон мог составить подобный проект. Хотя для отечественного историка соблазнительно было бы выдвинуть тезис о том, что первый консул хотел любым способом поймать в свои сети Павла I. Безусловно, и без всяких сомнений Бонапарт имел тогда сильное желание заключить союз с Россией и очень много сделал в этом направлении. Но перед ним в то время стояли несколько иные цели. Он только что получил власть в свои руки, и именно в этот конкретный период ему нужна была в первую очередь передышка, мир с Англией. При этом он всеми средствами хотел сохранить и Египет, где не в самом лучшем состоянии еще находились и действовали французские войска. А тут первый консул должен был бы выделить еще дополнительно 35 тыс. солдат (не говоря уже о финансовых издержках — в период консульства государственные расходы Франции имели скромные «республиканские» размеры) и направить их на край земли (в 1800 г. даже не закончились военные действия против Австрии). Конечно, у него хватало авантюризма в крови, но прямой расчет свидетельствовал о том, что тогда это был бы явный перебор. Не случайно один из современников, знакомый с проектом, достаточно умный и проницательный шведский дипломат Стединг, считая его «химерическим», сделал следующую ремарку: «Непонятно, как план достаточно незрелый и демонстрирующий совершенное незнание местностей, обстоятельств и безмерных пространств, которые экспедиционным войскам предстояло пройти, чтобы достичь Инда... мог выйти из кабинета Наполеона, если только не считать это хитроумной политикой, чтобы обольстить фантастическую впечатлительность императора Павла, крайне недовольного в тот момент Сент-Джеймским кабинетом»167. Но и как отвлекающий маневр Бонапарта по отношению к России этот проект не мог быть составлен в 1800 г.

Нормализация отношений и контакты между дипломатами начались лишь со второй половины 1800 г. (в сентябре). Первое письмо первый консул Павлу I написал 9 (21) декабря 1800 г., а российский император Наполеону лишь 18 (30) декабря того же года. В связи с обострением отношений России с Англией Павел, даже еще не заключив мир с французами, вынужден был прямо обратиться к первому лицу Франции 15(27) января 1801 г. Вот, что он тогда написал Н. Бонапарту: «Я не могу не предложить Вам, нельзя ли предпринять или, по крайней мере, произвести что-нибудь на берегах Англии, что в то время, когда она видит себя изолированною, может заставить ее раскаиваться в своем деспотизме и в своем высокомерии»168. Наполеон обещал тогда ему помочь и организовать ряд демонстраций своих войск напротив берегов Англии и даже провести десантные операции. Но вряд ли до этого письма он решился бы сразу с места в карьер предлагать проект похода в Индию — только-только оба государства (в первую очередь Франция) с большим трудом нашли совместный интерес, начались очень сложные переговоры о мирном договоре и союзе, появление же французского плана диверсии в Индию могло спугнуть такого непредсказуемого партнера как Павел. Как свидетельствуют исследователи, лишь в конце февраля 1801 г. Н. Бонапарт занялся изучением карт азиатского ареала, имея в виду возможность совместного похода в Индию169.

А вот со стороны скорого на решения российского императора подобный проект был вполне логичен. Уже в конце 1800 г. политика Павла I приняла отчетливое ан- тибританское направление. Хотя французские и русские дипломаты только начинали переговоры (они продвигались вперед с большим трудом), русские генералы могли подготовить и начать обсуждение вопроса о военном сотрудничестве. Но лишь в воспоминаниях А. М. Тургенева (страдающих многими мемуарными неточностями) мне удалось найти короткое упоминание о подобных планах в 1801 г. В его записках говорится: «Император Павел отправил г. Колычева к Наполеону послом, а вскоре потом был послан генерал от инфантерии и командир гвардии Семеновского полка Василий Иванович Левашов, для заключения военной конвенции против Англии»170. Правда, в официальных источниках значится, что В. И. Левашов* в этот период был направлен чрезвычайным послом в Неаполь, но он мог, особенно не афишируя свою миссию, по дороге заехать в Париж. До него в Париж был отправлен и генерал граф

ш

Г. М. Спренгтпортен («лицо, наделенное полномочиями»), официально — для приема и возвращения на родину русских пленных*. Он несколько раз встречался с Бонапартом и через него было передано предложение Павла I о согласии вступить в переговоры о мире с французской стороной*.

Кто-то из этих генералов, вероятно, и привез проект экспедиции в Париж и кому-то из них, возможно, и принадлежали ответы на вопросы французской стороны.

Мамелюк Гравюра неизвестного художника. Начало XIX в.

Думаю, не стоит приписывать Наполеону авторство идеи или проекта, исходившие не от него. В то же время, нельзя говорить и о возможности реального осуществления проекта, в первую очередь по политическим моментам. Тут важно отметить, что документ еще не имел официального утверждения ни с одной стороны, а о походе в Индию в переписке 1801 г. между первым консулом и российским императором даже не упоминалось. Никаких подготовительных мероприятий по реализации этого проекта ни с русской, ни французской стороны не последовало. Да и никаких шансов осуществить этот проект именно в 1801 г. в силу сложившейся международной ситуации в Европе уже не оставалось даже чисто технически, не говоря уже о политических проблемах, которые не могли решаться в одночасье. Почему — можно разобрать поэтапно.

Первый этап — 35 тыс. французов должны были спуститься из Южной Германии к устью Дуная с согласия и при содействии австрийцев. Но только 9 февраля 1801 г. был заключен Люневильский договор между Францией и Австрией. А в этом договоре не содержалось никаких статей о перемещении французских войск по Дунаю. Австрийцы же были не настолько слабы или близоруки, чтобы разрешить бывшему противнику свободно передвигаться по стратегически важной водной артерии своей империи. Фактически только одно это перечеркивало на корню саму возможность совместной экспедиции. Но, предположим — благодаря двустороннему франко-российскому нажиму согласие от Австрии удалось бы получить. Сразу же возникало бы новое затруднение — проблема Турции, которая формально контролировала устье Дуная. Как она могла дать разрешение на появление французского корпуса, когда в 1801 г. Еги

пет (номинально он был подчинен турецкому султану) продолжали занимать французы, а Турция находилась в состоянии войны с ними? Проблемы с Австрией и Турцией — это груз, порожденный французской политикой. Сделаем еще одно предположение, что России, имевшей тогда большое влияние в Стамбуле, удалось согласовать бы этот вопрос — убедить турок, или занять на худой конец Дунайские княжества, как это было сделано в 1806 г. Наконец французский корпус гипотетически добрался бы до Черного моря. Вновь возникла бы новая проблема — английский флот. Ведь вряд ли движение французского контингента осталось бы тайной для Лондона и британского адмиралтейства. Английская эскадра наверняка попыталась бы прорваться из Средиземного в Черное море, заблокировать на суше экспедиционный корпус и не допустить его переброску морским путем в русские порты. Еще сделаем предположение, что или турки не пропустили англичан, или русские смогли бы дать им отпор, или (самый крайний вариант) французы пешим порядком по русскому бездорожью наконец-таки смогли бы добраться до пункта сбора — Астрахани. Опять вновь возникли бы большие проблемы. Даже не из-за хорошо известной склонности к недопоставкам русского интендантства — возможно, под гневным государевым оком Павла I оно справилось бы с поставленными задачами и обеспечило бы в полном объеме необходимые запасы продовольствия. Но помимо недостатка русских судов на Каспии для транспортировки войск и грузов возникла бы проблема с Персией. Разрешил бы шах передвижения совместного воинского контингента двух христианских государств через все страну, да еще содержания на своей территории коммуникационной линии и иностранной базы в Астрабаде? Только совсем недавно, в 1797 г., у Персии был исчерпан последний военный конфликт с Россией, а на лицо имелась уже новая проблема — Грузия*. Вновь сделаем допущение — уговорили или сделали бы шаху предложение, от которого он бы не смог отказаться. А дальше? А дальше наступило бы самое непредсказуемое — как бы встретили афганские племена, можно сказать, откуда-то с небес упавшие войска христиан? Тут уже никто не мог бы поручиться за ход событий. Русские и французские дипломаты могли, потратив время и приложив, скорее всего огромные усилия, предварительно обговорить условия и прийти к некоторым соглашениям с Австрией, Турцией и Персией, но вот заранее договориться с афганцами просто не имели возможности, Прежде чем достичь р. Инда союзникам пришлось бы столкнуться с непредсказуемой реакцией горных свободолюбивых афганских племен. А по этому поводу никто не мог сказать что-либо определенное или даже предположить — для французов и рус ских Афганистан тогда все еще оставался terra incognita. А ведь затем изнуренному длительным походом экспедиционному корпусу предстояло еще сражаться сс свежими английскими войсками, а за исход военных действий никто поручиться не мог. Вот, например, что сообщал прусский агент из Лондона по поводу совместногс русско-французского похода в Индию, помимо критического анализа чисто военные аспектов: «Если бы даже предположенная экспедиция имела самый успешный результат, то ни Россия, ни Франция не могли бы воспользоваться своим завоеванием, не могли бы упрочить своего владычества в этой стране, и скоро были бы снова вытеснены Британской силою военною, торговою и промышленною»171. Да и при таких проблемных коммуникациях через Россию и Персию, когда любой виток внешнеполитических осложнений мог привести к катастрофическим последствиям, даже удержать пути отхода было бы трудно. Ведь Великобритания всегда проводила активную политику и, безусловно, оказала бы влияние на колеблющихся союзников, чтобы дезавуировать достигнутые соглашения об экспедиции.

Суммируя все вышесказанное, нетрудно сделать заключение: чтобы дойти до финальной части планируемой экспедиции у возможных союзников неизбежно возникал целый клубок проблем, или их переизбыток. Мало того, чтобы хотя бы частично их решить (например, получить хотя бы согласие на содействие со стороны Австрии, Турции, Персии) и подготовиться — ничего не было сделано. Да это не позволял ни лимит времени, ни ситуация в Европе. Именно поэтому большинство исследователей квалифицировали этот проект как фантастический или не реальный.

Анализ этого документа (вне зависимости от авторства) показывает, что это была лишь идея, или первоначальный набросок плана. Во всяком случае, с явными ошибками в расчете средств и времени движения. Например, вместо 50 дней от Астробада до Инда (1900 верст), по мнению публикатора этих материалов подполковника А. А. Баторского, потребовалось бы четыре месяца, «не считая пути до Астрабада от Рейна, который также рассчитан неправильно»172. Возникли бы просто технические проблемы транспортировки войск по воде, а еще более значительные — по снабжению продовольствием 70-тысячного контингента (еще во время его нахождения в России, не говоря уже о Персии). Лишь маршрут самого движения для совместной экспедиции был выбран правильно, так как являлся оптимальным оперативным направлением для похода в Индию. С этой точки зрения показательно внимание, которое уделяли многие европейцы XVIII столетия такому ключевому пункту на персидской территории, как Астрабад. Еще в 1786 г., ставший впоследствии знаменитым граф О. Г. Р. Мира- бо, высказывал мысль, что в перспективе русские могут совершить завоевание Индии, и этим они сделают переворот в европейской политике. При этом он указывал конкретное направление первоначального русского движения через

Персию: Астрахань — Астрабад, сделав замечание, что до Астрахани водным путем можно добраться из Петербурга. Поэтому он советовал соединить усилия Европы с Россией против Англии173. Поскольку материалы Мирабо были опубликованы в 1789 г., то ими могли воспользоваться при желании и французская и русская стороны. Сразу оговоримся, что мысль о переброске французских сил по морю в Петербург при господстве британского флота полностью тогда исключалась, поэтому и не могла прийти в голову иностранным или отечественным аналитикам. Чуть позднее в 1791 г. французом Сен-Жени был составлен и через русского адмирала принца К. Г. Н. О. Нассау-Зигена представлен императрице Екатерине II план похода в Индию через Астрабад, а также через Бухару и Кашмир174. Частично этот план был позже использован в Персидском походе 1796 г. Руководитель этого похода граф В. А. Зубов, будучи членом Астраханского комитета, созданного для улучшения торговли на Каспийском море, подал в 1803 г. записку «Общее обозрение торговли с Азиею». В записке он уделил значительное внимание и Индии: «Для торговли нашей с Индиею, чрез Каспийское море, я полагаю самым выгоднийшим Астрабат... Отселе, чрез провинцию Хорасан и Кандагар до пределов Индостана, по удобной совершенно дороге, считается около тысячи только верст чрез горы, отделяющие Индию от Персии»175. Думаю, что в начале века у русской стороны имелось и больше военных специалистов по этому региону, и чисто технических оснований для составления нового проекта проникновения в Индию через Персию; они могли также использовать предшествующий опыт и замыслы, а также торговые связи*. И самое главное, у Павла I возникла личная заинтересованность в разработке такого плана. Все эти составляющие во Франции как раз в рассматриваемый период отсутствовали.

Русско-французские отношения в 1800—1801 гг. прошли несколько периодов. Сближение позиций сторон началось в 1800 г. И в этом процессе Наполеон, надо сказать, очень быстро достиг определенных успехов, играя, в первую очередь, на оскорбленных чувствах русского монарха, резко изменившим свое прежнее отношение к своим недавним союзникам — Великобритании и Австрии. Решающую роль в тот момент, без всякого сомнения, сыграл личностный фактор176. И индийский проект в рус- ско-французских сношениях мог стать связующим звеном, определенным средством, объединяющим двух глав государств. Датировать сам проект можно началом 1801 г. Думается, он был подготовлен в России после 15 января 1801 г. Тут необходимо объективно отметить, что без доброй воли России совместная сухопутная экспедиция просто не могла состояться. Рассуждая логически, русские, если бы у них возникло такое жіуіее желание, могли обойтись и без французов, сами вместо 35 тысяч бойцов выставить 70 тысяч, и, договорившись с персидским шахом, двинуться в Индию по предложенному маршруту. Не надо было бы решать какие-то проблемы с турками и опасаться действий английского флота в Черном море. Да и с административной, организационной и финансовой точек зрения это мероприятие, если внимательно прочитать все предложения проекта (перевозка на русских судах французских войск, закупка в России для французского корпуса военных припасов, лошадей, понтонов, транспортных средств, «принадлежностей лагерного расположения войск» и т. п.) казне обошлось бы значительно дешевле. Вероятно, для русской стороны важно было придать предприятию международный характер. С одной стороны — напугать Англию (чего частично смогли достичь), с другой — привязать Францию к политике России. И то, и другое глупым и неразумным не назовешь.

Видимо, подобные мысли приходили в голову Павлу I уже в конце 1800 — начале 1801 гг. Но российский император, даже еще не заключив ни мира, ни военно-политического союза с первым консулом Франции, вскоре пожелал решить эту труднейшую задачу (Завоевание Индии! Или угроза завоевания!) самостоятельно, без посторонней помощи. На это его подтолкнуло резкое обострение русско-английских отношений. Время поджимало. Обе страны к весне 1801 г. вплотную приблизились к состоянию войны. Английский флот в Балтийском море был уже готов атаковать русские порты. В этом конфликте надеяться на какую-то реальную помощь на Балтике со стороны Франции не приходилось. Поэтому Павел I принял неординарное решение и отдал приказ о посылке донских казачьих полков для поиска путей в Индию через Среднюю Азию. Это был нестандартный ход в ответ английскому адмиралтейству. В двух рескриптах 12 января 1801 г. * атаману Войска Донскому генералу от кавалерии В. П. Орлову Павел I следующим образом объяснял сложившуюся ситуацию: «Англичане приготовляются сделать нападение флотом и войском на меня и на союзников моих — Шведов и Датчан. Я и готов их принять, но нужно их самих атаковать и там, где удар им может быть чувствительнее и где меньше ожидают. Индия лучшее для сего место. От нас ходу до Инда, от Оренбурга месяца три, да от вас туда месяц, а всего месяца четыре*. Поручаю всю сию экспедицию вам и войску вашему Василий Петрович... Все богатство Индии будет вам, за сию экспедицию наградою»177. Авантюризм в этом деле присутствовал налицо. Абсолютно понятно, что все делалось экспромтом, без какой-то предварительной скрупулезной или капитальной подготовки и с большим налетом дилетантизма и откровенного легкомыслия. Причем Павел, говоря о присылки карт, фактически признавался Орлову о том, что посылает экспедицию «в никуда»: «Карты мои идут только до Хивы и до Амурской [Аму-Дарьи — В. Б.] реки, а далее ваше уже дело достать сведения до заведений английских и до народов Индейских им подвластных»178. Об этом свидетельствуют последующие записки императора донскому атаману. Так, сообщая ему о посылке карт Средней Азии*, Павел I, как бы между прочим, написал: «Помните, что вам дело до англичан только и мир со всеми теми, кто не будет им помогать; и так, проходя их, уверяйте о дружбе России и идите от Инда на Гангес, и там на англичан. Мимоходом утвердите Бухарин), чтоб китайцам не досталась*. В Хиве высвободите столько то тысяч наших пленных подданных. Если бы нужна была пехота, то вслед за вами, а не инако будет можно. Но лучше кабы вы то одни собою сделали»179. Механизм как сохранить мирные отношения с воинственными степняками и среднеазиатскими властями не раскрывался, так же как «утвердить Бухарию», тогда как даже после присоединения Средней Азии к Российской империи, например, Бухарский эмират сохранял государственность в вассальном от России статусе. Немалые расходы российского казначейства на эту «секретную экспедицию» (1 670 тыс. руб.) «должны быть возвращены от генерала от кавалерии Орлова I из добычи той экспедиции». Причем дороги от Оренбурга в Хиву и далее предстояло искать самому Орлову и он заблаговременно отправил есаула Денежникова и хорунжия Долгопятова с целью предварительной разведки будущего пути. Но предпринятые усилия двух офицеров оказались тщетными. Как уведомлял Орлова Оренбургский губернатор Н. Н. Бахметьев о пребывании в Оренбурге Денижникова, что «если бы пробыл здесь и еще месяц, но достаточного сведения не получил бы»180. Ожидаемая завоевательная прогулка могла и скорее всего превратилась бы в военную катастрофу. Достаточно вспомнить весьма печальные аналоги двух подобных предприятий русских властей (один предшествовал, а другой последовал после 1801 г.)1 — Хивинскую экспедицию князя А. Бековича-Черкасского в 1716—1717 г. и Хивинский поход В. А. Перовского 1839 г. Надо сказать, что не в пример 1801 г. эти две экспедиции были менее многочисленны (примерно по 5 тыс. человек) и готовились не экспромтом, а более тщательно. К тому же им ставились более скромные локальные задачи, а не столь грандиозные и претенциозные как Орлову, результаты же их, тем не менее, оказались провальными.

Можно предположить, что в открытом бою казаки, вероятно, одержали бы победу над местными войсками. Но на их пути стояли еще и укрепленные города, которые нужно было брать и, продвигаясь дальше, оставлять там гарнизоны. Как полки Орлова (это ирреіулярная кавалерия с легкими конными орудиями) смогли бы их захватить? Хотя в анналах казачьей истории имелись успешные примеры штурмов городов (Азова, Измаила и др.), но все же к этому времени у донцов сложилась несколько иная воинская специализация. Можно высказать сомнение, что без поддержки регулярной пехоты и тяжелой артиллерии им щ и 1 т 1 Ж і Щ . ъ ж

:\

L Щ*

МИГ / 4 \

« г 1 1:

/ Л\ і

і <\)М

Щг j t t I 1 1 і

Ш I '4 I 1 І j. .. 1 1 1 1 Ц Донской атаман В. П. Орлов Неизвестный художник. 1800 г. Государственный Эрмитаж удалось бы это осуществить. Во всяком случае, они понесли бы ощутимые потери. Но даже если бы казакам удалось совершить невозможное и они прошли бы Среднюю Азию (их мирно пропустили или они оружием проложили себе путь), полки Орлова уперлись бы в Памирский хребет, труднопроходимые горы и за ними воинственные афганские племена на пути к Индии. И таких гипотетических проблем возникло бы при реализации поставленной задачи слишком много, чтобы поверить в реальность осуществления подобной экспедиции по одному бездумному (можно даже сказать безумному) приказу русского самодержца. «Неисчетные трудности» предстояло преодолеть донским полкам — так выразился тогда генерал К. Ф. Кнорринг в письме к

В. П. Орлову181.

Донской казак Гравюра неизвестного художника. Начало XIX в.

ГИМ

;8дяЕЕВЯ^в;ЕЕЗ^а

&

U

Очень странным кажется и тот факт, что в поход были направлены только донские полки, а уральских и оренбургских казаков, хорошо знакомых с условиями степей Средней Азии, использовать не планировали и о них даже не упоминали. Складывается впечатление, что Павел I хотел избавиться от самого большого казачьего войска России, бросая его на заведомо невыполнимое предприятие. В случае же успешного выполнения задачи численность войска заметно поубавилась бы. Примерно в таком ключе рассматривали эту проблему и некоторые современники событий. Так, весьма близкая ко Двору Д. X. Ливен полагала, что за три месяца до начала экспедиции «император Павел в гневной вспышке решил предать уничтожению все донское казачество». По ее словам «император рассчитывал, что при продолжительном зимнем походе болезни и военные случайности избавят его окончательно от казачества»182. Из историков только Н. Я. Эйдельман считал, что одним из обстоятаїьств назначения донцов для реа лизации индийского проекта было «не раз высказанное желание Павлом «встряхнуть казачков», убавить в военной обстановке их вольности и дія этого возложить на них главную тяжесть дальнего похода»183. Все эти рассуждения не лишены оснований. Как раз на 1800 г. приходится печально знаменитое дело братьев Грузиновых, которое имело широкий резонанс на Дону. В сентябре-октябре 1800 г. казнили (несмотря на закон 1799 г., запрещающий казни) шесть человек: братья Е. О. и П. О. Грузиновы, как государственные преступники, были запороты кнутом, отчего скончались, а еще четверым «за недоносительство» отсекли головы; более сорока человек было наказано плетьми184. Назначенный из метрополии присутствовать в войсковом правлении генерал-майор князь В. Н. Горчаков доносил из Черкаска 10 февраля 1801 г. «о видимом ныне здесь прекращении всех неприличностей; ибо доносов об оном более месяца не поступало»185. Войсковой атаман В. П. Орлов также излагал свою

Донской офицер. Гравюра Куше. Начало XIX в. ГИМ

версию по поводу сложившейся негативной ситуации на Дону: «оказались разновременно некоторые изверги, наносящие неприятность, а целому войску сокрушение»; но он полагал, поскольку «из числа доносов были такие, кои происходят от пьянства или по вражде», то разбираться с ними должны не генералы из Петербурга, а местные власти. Само же решение о походе донских полков было принято императором Павлом I еще в 1800 г. Во всяком случае, атаман В. П. Орлов уже в декабре 1800 г. предпринял поездку по станицам и 14 декабря, давая отчет о количестве неспособ ных к службе и «написанных из малолетков в казаки», докладывал: «приемлю смелость Вашего Императорского Величества всеподданнейше удостоверить, что все Войско Донское преисполнено готовности к Высочайшей службе и усердия к Священнейшей Вашего Императорского Величества особе»186. Кроме политесных фраз в адрес высшей власти атаман попытался выправить неблагоприятную ситуацию на Дону и, видимо, уже имел сведения о предстоящем походе.

Исполнять царскую прихоть Войску Донскому все же пришлось. 41 донской казачий полк и 2 роты конной артиллерии (24 орудия, 41 500 лошадей и 22,5 тыс. человек — все боеспособные на тот момент казаки, находившиеся на территории войска)* в конце февраля 1801 г. отправились четырьмя эшелонами (отрядами)* зимой в тяжелых климатических условиях (ветры, морозы, снегопады) через Волжскую и почти безлюдную Оренбургскую степи на завоевание Средней Азии. А от Оренбурга они должны были достичь Индии — главной жемчужины в короне британской империи. Но, преодолев зимой с большими трудностями и лишениями (об этом упоминают многие авторы и даже приводят подробности) за три недели почти 700 верст, казаки (еще на российской территории в с. Мечетном «при вершинах реки Ир- гиза») получили 25 марта 1801 г. из Петербурга одно из первых повелений (от 12

марта 1801 г.) вошедшего на престол молодого императора Александра I о возвращении на Дон187. Эту весть все участники похода восприняли с огромной радостью. По бытовавшему на Дону преданию, атаман В. П. Орлов, получив приказ накануне праздника Св. Христова Воскресенья собрал полки и поздравил всех: «жалует вас, ребята, Бог и Государь родительскими домами»188. В апреле полки вернулись на Дон. Людских потерь не было, лишь около 900 лошадей выбыло из строя, да казенные издержки составили крупную сумму. Так закончилось военное предприятие, в донской историографии оставшиеся под названием Оренбургского, а в казачьей памяти — Восточного похода. Но сама экспедиция в Среднюю Азию тогда серьезно обеспокоила англичан, и некоторые историки достаточно серьезно полагали, что, возможно, не без их помощи российский император Павел I потерял и ЖИЗНЬ, и трон. Приведем мнение еще одного человека, знакомого с местными условиями — Оренбургского военного губернатора гене- рал-майора Н. Н. Бахметьева. Его полностью не посвятили в детали экспедиции, он не знал маршрута (мог только догадываться), но должен был обеспечить полки Орлова переводчиками и медиками. Вот что он писал уже после восшествия на престол Александра I 27 марта 1801 г.: «путь чрез степь киргис-кайсакскую в области бухарскую и хивинскую, сопряжен не только с чрезмерным затруднением, но даже и со всем почесть невозможный, ибо во многих местах надо запасаться водою суток на двое и более; следственно таковому войску, сколько следует под начальством генерала от кавалерии Орлова, пройти, послужит не малою потерею как в людях, так и в лошадях; притом же, кроме четырехмесячного провианта, приуготовленного здесь, по предварительному уведомлению генерала прокурора, на четыре месяца для двадцати тысяч войска, и приуготовлений других никаких, по сие время сделать не повелено; и неизвестно, на чем отправить должно означенный провиант приуготовленный на четыре месяца»189.

М. И. Платов. Неизвестный художник по оригиналу И. Ромбауэра. 1810-е годы:

Кость, акварель у гуашь.

ГИМ

У многих исследователей эта попытка русского проникновения в Среднюю Азию в 1801 г. вызывала разную реакцию, и они давали самые противоречивые оценки*. Большинство все же квалифицировали ее как авантюру (даже безумную) или просто излагали факты в позитивистском ключе без особых выводов. Но были и такие, кто полагал, что Павлом I тогда были поставлены вполне достижимые цели. Например, А. В. Арсеньев, в 1893 г. написавший статью на эту тему, серьезно полагал, что донцам (как он считал под командованием М. И. Платова, а не В. П. Орлова) было вполне по силам «перейти степи до границ Индии и там возмутить все туземное население против своих ненавистных поработителей-англичан; такое действие появления казаков-освободителей наумы индийцев, несомнительное и в наши дни, в то время имело больше шансов на успех». Вывод этот поразителен также и тем, что, помимо примитивной беллетризации исторического повествования, автор в статье сделал упор на зревшем казачьем бунте — донцы еще во время похода на своей территории, столкнувшись с трудностями, были готовы пойти на открытое неповиновение воле безумного императора и уйти даже к туркам190. Можно указать и на другого, правда, более грамотного дореволюционного автора, скрывшегося под инициалами А. Ш-ий (А. Шеманский), которого, судя по подходу и использованной терминологии, можно охарактеризовать как профессионального военного аналитика. Он считал, что индийская экспедиция имела не только высокие шансы на успех, но и могла «быть поставлена в ряду наиболее образцовых стратегических поступков этого рода»191. В какой-то степени этого военного можно оправдать тем, что помимо научного любопытства у него присутствовал и профессиональный аспект (или интерес), так как события 1801 г. он проецировал и на потенциальную ситуацию в будущем — вдруг русским войскам понадобиться совершить бросок в Индию? В его статье достаточно грамотно рассмотрены цели, задачи, условия, средства, разработка плана, перечислены возможные трудности (правда, далеко не все), а успеха, по его мнению, можно было достигнуть только благодаря двум факторам: целеустремленности и внезапности.

Совсем по иному выглядят выводы нашего современника В. А. Захарова. Бросив мимоходом упрек своим коллегам («мало кто удосужился серьезно изучить цели и задачи предполагавшейся экспедиции»)192, он связал осуществление Индийского проекта с «мальтийской политикой» Павла I, а самого императора охарактеризовал как «умного, проницательного, настойчивого». Не будем разбирать большое количество ошибок в его работе. Сама статья написана и повторяет фактический материал (включая научный аппарат и сюжеты) приведенный в книге известного историка Н. Я. Эйдельмана, но вот выводы, сделанные автором оказались весьма неожиданными. «Подводя итоги «индийскому походу», писал В. А. Захаров,- приходится констатировать, что он стоил жизни пяти тысячам казаков, оставшихся лежать в земле Азии. Но с другой стороны он был вполне взвешен и обдуман, его претворение в жизнь давало бы России расширить (так в оригинале — В. Б.) свое влияние на Восток, ослабив таким образом, английское. С другой стороны его реализация вполне возможно изменила бы и ситуацию на Кавказе и не привела бы к кровопролитной Кавказской войне, разразившейся через четверть века. История не только России, но и всего мира была бы совершенно другой»193.

Неизвестно откуда автором взята совершенно фантастическая цифра безвозвратной убыли экспедиции В. П. Орлова, не сделавшей ни одного выстрела, а поте рявшей свыше 20% личного состава за один месяц, да еще находясь на своей территории. Какие же потери казачий отряд имел бы после перехода границы? Такой результат уже можно считать (и он считался бы) катастрофическим, а В. А. Захаров, в противовес самому себе, полагает, что план «был вполне взвешен и обдуман». В данном случае автор исходит не из фактического материала, с которым он явно слабо знаком, а из собственных мечтаний — как было бы замечательно одним кавалерийским наскоком «утвердить» Среднюю Азии (да и Индию, мимоходом), после чего у империи появилось бы такое влияние, что народы Кавказа, по видимому, сразу добровольно присоединились бы к России!?

Но историк должен строить свой анализ не на собственных желаниях и предпочтениях, а основываться на документальных источниках и исторических реалиях. Начнем с того, что по прибытию казаков на Дон атаман донес в Петербург об отсутствии людских потерь (правда, имелось много заболевших). Иных сведений в источниках и в литературе найти не удалось. Но план экспедиции от этого не становится «взвешенным и обдуманным», он был нереалистичным, поскольку не отвечал ни внутренним, ни внешним задачам государства. К тому же стоит ознакомиться с литературой о русском проникновении в Среднюю Азию в XIX веке, чтобы понять все трудности, с которыми сталкивались армия и власти, а потом сделать правильные выводы194. Скорее всего быстрого и адекватного ответа вероятным действиям английскому флоту на Балтике в 1801 г. не получилось бы. В лучшем и самом благоприятном случае (казаки Орлова дальше Памира не продвинулись бы), английская реакция на такой шаг была бы запоздалой. В тот момент поход в Среднюю Азию мог создать не прямую, а лишь косвенную и потенциальную угрозу английским владениям в Индии. А вот непосредственно в 1801 г. все бы решилось в боевом противостоянии Балтийского флота с эскадрой Г. Нельсона (не являясь специалистом в морском деле, не возьмусь предсказать, кто одержал бы верх*). Так ли это нужно было тогда России?

Во всяком случае, поход русских войск через Среднюю Азию, представлялся очень проблематичным. Еще в 1750 г. действительный тайный советник И. И. Неплюев из Оренбурга «отправил дія пробы в Индию небольшой караван с оренбургскими татарами и считал его уже без вести погибшим», когда в 1754 г. он возвратился в Оренбург. Особых торговых отношений со Средней Азией больше не наблюдалось. В 1800 г. начальник оренбургского таможенного округа П. Е. Величко говорил с президентом коммерц-коллегии князем Г. П. Гагариным об учреждении русскими купцами «кон торы индийской компании», но дальше разговоров и намерений дело не пошло195. В 1804 г. началась подготовка к военному походу в Хиву, но она была отменена196. Далее, в 1807 г. происходит активизация русских намерений; в 1808 г. в Хиву и Бухару опять хотели послать вооруженные купеческие караваны, но, купцов, желающих совершить подобное путешествие не нашлось, поэтому так ни одного каравана и не отправили197. Это свидетельствует о том, что русские власти в начале XIX столетия достаточно плохо знали условия своих соседей в Средней Азии и государство не имело в этом регионе даже своих торговцев. Позже план экономического проникновения в Среднюю Азию и Индию проповедовал надворный советник П. В. Голубков (умер 3 апреля 1855 г.), финансировавший в России многие издания по истории этих регионов198. Лишь в годы Крымской войны, чтобы досадить Великобритании, несколько энтузиастов пытались реанимировать проекты завоевания Средней Азии и вторжения русских войск в Индию199.

Все же возвратимся к индийскому проекту начала XIX столетия и попробуем реконструировать этапы самой идеи, опираясь на конкретные факты. Обострение отношений России с Великобританией началось с октября 1800 г. И после этого со стороны Павла I были сделаны первые шаги по подготовке казачьего похода в Среднюю Азию. 12 января 1801 г. Павел I подписал рескрипт атаману В.

П. Орлову о походе его полков в Индию, значит сама идея проекта уже запала в голову российского императора. 15 января 1801 г. он обратился к Н. Бонапарту с предложением что-либо предпринять против Англии в Европе. Именно после этого, на фоне эскалации враждебных отношений с Великобританией, в Павловском окружении и был разработан сам проект, а затем направлен с одним из русских генералов в Париж. Возможно, при ознакомлении с текстом плана сам первый консул поставил вопросы, а представлявший проект русский генерал постарался на них ответить. Этот текст и был направлен с Дюроком в Петербург, но посланник уже не застал Павла I в живых. Обсуждать проект оказалось не с кем. Новый император Александр I с первого момента вступления на престол решительно отказался от проведения антианглийской политики. Таким образом, текст проекта остался у французской стороны и впоследствии был опубликован в 1840 г.

Остается не проясненным вопрос об отношении Н. Бонапарта к самой идеи индийского проекта, и не обозначены выигрышные дія Франции моменты от появления этой идеи. Насколько был искренен первый консул, проводя свою политику по отношению к России? На последний вопрос можно ответить утвердительно, так как любая дипломатическая комбинация с Россией тогда работала на интересы Франции. Даже сам факт переписки с российским императором давал тогда дополнительные преимущества французской дипломатии на переговорах с австрийцами, помогал оказывать давление на нейтральные страны и даже увеличивал шансы на заключение мира с Великобританией. То, что правительство Бонапарта было заинтересовано в дружеских отношениях с Павлом I, не вызывает никаких сомнений, кроме того об этом свидетельствуют конкретные шаги по отношению к русским военнопленным, отпущенным без всяких предварительных условий на родину, а также теплый прием русских дипломатических представителей. Не говоря уже о том, что в дар Павлу I был отправлен хранившийся во Франции меч одного из гроссмейстеров Мальтийского ордена. Со стороны Петербурга также выражалось обоюдное желание наладить отношения. Правда, вопрос в какой форме стали бы «дружить» две державы остался не совсем ясным200. Смогли бы заключить военно-политический союз или просто мирный договор? Сама динамика взаимных контактов и политическая ситуация толкала вчерашних противников в объятия друг к другу, хотя со стороны России оставались принципиальные требования, которые отнюдь не устраивали первого консула*. Н. Бонапарт, думаю, все же поддержал саму идею совместного похода, а также старался просто-напросто прозондировать политическую почву, надеясь лишь в будущем реализовать подобный план. Да и в текущей политике этот проект ему нисколько не мешал, а только работал на Францию, отвлекая Россию от европейских проблем и втягивая ее в фарватер внешнеполитических интересов Наполеона. Но осуществлять идею именно в 1801 г. будущий французский полководец явно не намеревался.

$ $ $

Индийский проект Павла I все же оставил заметный след в памяти и судьбе Наполеона. А как свидетельствует историческая литература, восточные проекты еще в молодости стали для Наполеона испытанным средством дія оказания давления на внешнюю политику крупных европейских государств.

Смерть Павла I в 1801 г. перечеркнула и отодвинула на время план похода в Индию. Но сама высказанная, но нереализованная идея запала в память молодого и агрессивного полководца. Уже в 1802 г. первый консул предложил Александру I разделить Оттоманскую империю совместно с австрийцами201. Но тогда русский монарх считал, что Тур цию лучше оставить в том состоянии, в котором она находилась, а затем сделал все, чтобы привлечь Оттоманскую империю на сторону антинаполеоновской коалиции202. Наполеон же не переставал обдумывать проекты восточных экспедиций и подготавливать почву м* их осуществления. В 1805 г. добровольный аналитик России эмигрант Вер- нег доносил о замысле французского императора «с помощью толпы своих агентов, козней и самых сильных средств добраться до английских колоний в Великой Индии. Это единственный способ поразить эту державу в самом источнике ее кредита и богатства и ударить на нее, так сказать с тылу»203. Высказанное мнение подтверждалось и базировалось на конкретных фактах. В самом начале 1805 г. французский император подготавливал проект 36 тысячной экспедиции в Индию204. Затем, сосредоточив свои главные силы у Булони, Наполеон замышлял усилить и военно-морскую группировку у мыса Доброй Надежды. Там планировалось собрать три эскадры и направить их «к берегам большого азиатского полуострова»205. Лишь Трафальгарское поражение закрыло ему доступ к океанам.

Еще до Тильзитского мира Наполеон большое внимание стал уделять Персии206. Начиная с 1805 г. он командировал на Восток с разведывательными целями миссии Ро- мье, А. Жобера, Жуанена, Ж. де Лабланша, Румана, Понтекулана и капитана Бонта- на. В мае 1807 г. между Францией и Персией в прусском замке Финкенштейн был подписан направленный против России союзный договор0, одна из статей которого гласила, что шах согласился обеспечить французской армии беспрепятственный проход в Индию через свои владения: «Если бы Его Величеству Императору Французов заблагорассудится отправить сухим путем армию для нападения на английские владения в Индию, Его Величество Персидский Император, как добрый и верный союзник, предоставляет ему свободный проход по своей территории»207. Едва ли можно подвергать сомнению серьезность подписанного международного дипломатического документа. Вряд ли Наполеон стал бы тратить время и даже обсуждать этот вопрос в разгар войны с Россией, если для него он не представлял бы важности. Все это делалось в расчете на будущее, когда могли возникнуть самые разные политические грозными для России, и для исследований, рекогносцировок и составления записок, каковые привели бы к ознакомлению: с затруднениями, которые встретит экспедиция, и с путями, ведущими в Индию». Как явствует из инструкции, Наполеон тогда предполагал два возможных маршрута попадания французских войск в Персию: 1) с согласия Турции через ее территорию в Ирак, а затем в Персию; 2) на судах, обогнув мыс Доброй Надежды, попасть в порты в Персидском заливе. Далее в указаниях Наполеона своему послу говорилось: «В том и другом случаях необходимо определить: путь для движения от пункта высадки до Индии; все препятствия на пути следования; могла ли бы экспедиция найти достаточное количество перевязочных средств и какого свойства; допускают ли дороги движение по ним артиллерии и в случае затруднений, как их преодолеть и обойти, и, наконец, нашла ли бы экспедиция в изобилии продовольствие и в особенности воду. Во втором случае, какие порты могли бы служить для высадки и для входа трехпалубных, а равно 74 и 80 пушечных судов; в каких местах можно было бы возвести батареи, чтобы обеспечить суда от опасности нападения неприятельского флота, и, наконец, в каких портах эскадра могла бы найти воду и приобретать продовольствие покупкою. Равным образом было бы необходимо определить, можно ли найти большое число лошадей для ремонтирования кавалерии и артиллерии»208. Читая наполеоновскую инструкцию и зная содержание проекта 1801 г., невольно можно поймать себя на мысли, что великий полководец хотел проверить и удостовериться в информации, которую получил в 1801 г. от русской стороны (дороги, артиллерия, лошади, аптеки, продовольствие, вода, климат и т. д.).

Среди персонала Гардана в Персии находилось девять дипломатических чиновников и девять офицеров. Для проведения «военных рекогносцировок» генералом Гар- даном была написана специальная инструкция для своих подчиненных. Эта работа делилась на две части: «на черчение топографических планов и составление объяснительных записок, предназначенных для пополнения сведений, знакомящих со страною». Все планы и записки «должны быть заготовлены в двух экземплярах»209. В течение 1807—1808 гг. офицеры легально занимались топографической съемкой местности и описаниями. В результате их деятельности появился на свет детально проработанный проект прохода французского контингента через Персию в Индию с подробным указанием дорог и подсчетом времени каждодневных переходов (124 маршрута путей), «указаны цены на продукты, на хлеб, рис, а также на вод- ку», сам генерал Гардан представил обобщенные «соображения» об экспедиции в Индию («Мысли о походе в Индию через Дели и Патна, пересекая Персию и Турцию»), а фактически детально проработанный план военной кампании, в которой, по его мнению, необходимо задействовать 40—50 тыс. французских войск и 30—40 тыс. персов210. Французский посол и его сотрудники выполнили поставленную перед ними задачу. Прибывшие с Гарданом офицеры взялись также за обучение персидских сарбазов «на европейских манер», открыли в Тебризе школу командиров, в Исфагане построили завод для производства пушек. Когда же в 1808 г. русские войска осадили крепость Еревань, Гардан направил своего секретаря Ж. Б. Ф. Лажара с требованием очистить Ериванское ханство и вступить в переговоры (при французском посредничестве). Отказ выполнить это требование, а также посредничество Наполеона в переговорах между Россией и Турцией, подорвали престиж Гардана у персов. Ему и членам его миссии пришлось покинуть страну211. Из Тегерана французы также пытались наладить сношения с афганскими племенами и сикхами. Это были уже не восточные грезы, а реальная политика. Другое дело, что в 1807 — 1808 гг. произошли кардинальные изменения в раскладе сил в Европе, да и в Азии тоже.

В 1807 г. между российской и французскими империями был заключен мир и союз. Вероятно, Наполеон и Александр I в устных беседах («тайны Тильзита») обсуждали возможности совместного похода в Индию, о чем косвенно свидетельствуют последующие документы сторон. Во всяком случае, тема Персии, в отличие, например, от Турции, в официальных материалах Тильзита не поднималась. Это вполне понятно. Русские в то время находилась в состоянии войны с персами, а у Франции де-юре с Персией имелся союзный договор, направленный как раз против России. Безусловно, союз с Александром I сулил большие перспективы и был тогда просто неизмеримо важнее мя Наполеона, чем выполнение договора, подписанного в Финкенштейне. Французский император очень много сделал в 1806—1807 гг., чтобы сколотить тройственный альянс (Франция, Турция, Персия), направленный против России, и превратить его в послушное орудие своей имперской политики. Но как только отрылась возможность заключить выгодный для него во всех отношениях союз с огромной Россией, тут же бросил (можно сказать предал) своих бывших союзников, которые восприняли известие о Тильзитском соглашении как гром с ясного неба.

В литературе не без оснований сложилось устойчивое мнение о том, что в Тильзите Наполеон пытался соблазнить Александра I планами раздела Османской империи212. А французский историк 3- Дрио, посвятивший специальное исследование по восточной и балканской политике французского императора, обогатил историографию таким термином как «восточный роман Бонапарта»213. Во всяком случае, именно после Тильзита проект или идея объединенного франко-русского похода в Индию снова был возрожден, но на сей раз уже по инициативе Наполеона. В основу этой программы легло предложение о разделе «больного государства» — Турции, чтобы после этого через Персию двинуться в Индию.

В Тильзите переговоры Наполеона и Александра I о разделе Османской империи не имели в результате какого-либо подписанного официального документа. Только восьмая статья русско-французского договора о наступательном и оборонительном союзе содержала намек на такую возможность. Она гласила: «Равным образом, если вследствие перемен, которые произошли в Константинополе, Порта не примет посредничества Франции или если после принятия оного случилось бы, что в трехмесячный срок по открытии переговоров последние не привели к удовлетворительному результату, то Франция будет действовать с Россиею против Оттоманской Порты, и обе высокие договаривающиеся стороны вступят в соглашение о том, чтобы освободить из-под ига и мучений турецких все провинции Оттоманской империи в Европе, за исключением Константинополя и провинции Румелии»214. Что примечательно — эта статья, несмотря на четкие сроки, затем так и осталась невыполненной со стороны Франции.

Скорее всего, два императора в личных беседах в Тильзите из-за лимита времени (да и других важных проблем для обсуждения хватало) не смогли тогда определить свои доли в турецкой добыче и полюбовно договориться, в первую очередь в вопросе о Константинополе*. Для любого государственного деятеля в Российской империи во все времена разговор о приращении владений за счет Турции грел сердце, особенно, если речь заходила о вековой хрустальной мечте русского дворянства — Босфоре и Дарданеллах, или, больше того, о церковной службе христолюбивого русского воинства в храме Св. Софии в Константинополе. Но когда в дипломатических кулуарах кто-то из крупных европейских игроков лишь только мог помыслить о претензии в отношении именно этих турецких территорий, или заикнуться о их приобретении, представители российских властных структур воспринимали подобные заявления крайне болезненно, возникало жгучее чувство ревности — чужие заявки на африканские или азиатские земли Османской империи воспринимались без восторга, но вполне сдержанно. Россию такой поворот событий абсолютно не устраивал, она всегда тогда предпочитала, пресекая всякие разговоры о разделе, сохранять «слабого соседа» и старалась иметь большое влияние на политику Стамбула, действуя через турецкие властные структуры. Как только возникала угроза потере российского влияния в пользу другой сильной державы, появлялась реальная опасность возникновения военного конфликта.

Можно привести пример с началом Русско-турецкой войны 1806—1812 гг. После поражения русской армии при Аустерлице русское влияние в Турции (несмотря на союз с ней, подписанный в 1805 г.) резко пошло на убыль, а французские акции в Стамбуле круто взлетели вверх, чему во многом способствовала активность и давление наполеоновской дипломатии, стремившейся использовать благоприятную для нее международную политическую конъюнктуру. Русская дипломатия оказалась бессильной предотвратить откат Османской империи от союза с Россией и ее переориентацию на Францию. Причем в Петербурге долго копили обиды и сносили недружеские акции со стороны Порты, нарушения и фактический отказ от выполнения условий достигнутых ранее договоренностей. Но долготерпение российского правительства сразу исчезло, когда стало известно о планах Наполеона в 1806 г. двинуть из Далмации войска, занять Дунайские княжества и выйти к Дунаю. 15 (27) декабря был отдан приказ русским войскам занять княжества, что и послужило предлогом к войне215.

Если вернуться к Тильзитскому соглашению и последующей французской политике по отношению к Турции, то Наполеон, ведя сложную дипломатическую игру, по мнению многих отечественных и иностранных историков, и не собирался ни с кем делить ее территорию, надеясь в будущем самому решить этот вопрос. По данным Ф. Е. Огородникова именно в 1807 г. Наполеон начал сосредотачивать военные запасы на о. Корфу, готовился к экспедиции на о. Сицилия, пытаясь создать там базу для проникновения в Турцию, и усилил средиземноморскую эскадру216. Если судить по переписке дипломатических представителей, то до 1808 г. он не собирался влезать в Турецкие дела. Например, министр иностранных дел Ж. Б. Шампаньи в январе месяце прямо писал про Оттоманскую Порту своему послу в Петербурге, что «император не хочет ускорять ее падения», а раздел Турецкой империи — «мера, которую император хочет отдалить, так как в данное время она не может сделана с выгодой для него»217. Несколько иные мысли были высказаны Наполеоном в инструкции Коленкуру от 12 ноября 1807 г.: «Можно будет подумать об экспедиции в Индию. Чем неосуществимее кажется эта экспедиция, тем более сделанная с этой целью попытка (а чего не могут сделать Франции и Россия?) приведет в ужас англичан. Ужас, посеянный в английской Индии, распространит смятение в Лондоне, и, конечно, сорок тысяч французов, которых Порта согласится пропустить через Константинополь, и которые соединяться с сорока тыс. русских, пришедших с Кавказа, будет достаточно, чтобы нанести ужас на Азию и завоевать ее. Именно в этих видах император приказал избранному им для Персии посланнику отправиться к месту назначения»218. Наполеон в данном случае имел в виду скорее устрашающую для Англии демонстрацию возможностей, чем реальное нападение. Его политикой являлось лавирование — русских Наполеон соблазнял разделом, австрийцев пугал им (вернее, русской экспансией), турок продолжал уверять, что Франция будет продолжать действовать в их интересах. На обещания и авансы не скупился. Можно только согласиться с весьма справедливым замечанием В. Н. Виноградова: «У исследователя в глазах рябит от изобилия наполеоновских планов в отношении Турции»219.

Попробуем все же разобраться, какое место тогда в планах Наполеона занимал реанимированный им Индийский проект. В самом начале 1808 г., а именно 1 января 1808

г., Наполеон имел продолжительную беседу на эту темУ с Талейраном, о чем тот, как платный агент Австрии, почти сразу же (16 января) тайно поведал К. Меттерни- ху. По мнению Метгерниха этот план «явно смахивал на роман». Но французский император, несмотря на некоторые возражения своего бывшего министра иностранных дел, твердо решил добиваться совместной франко-русской экспедиции сразу же после раздела Оттоманской империи. Как сообщал Талейран: «У императора два плана, один основан на реальной почве, другой на романтической. Первый — это раздел Турции, второй — экспедиция в восточную Индию»220. И сразу же в этом направлении завертелись шестеренки французской дипломатической машины.

О том, что два императора в Тильзите обсуждали план объединенного франко-русского похода, мы можем узнать из донесения 17 (29) января 1808 г. посла А. де Ко- ленкура министру иностранных дел Франции Ж. Б. Шампаньи о беседе с Александром I в Петербурге. Тема беседы была инициирована Коленкуром (он должен был заставить русских «предъявить свои желания»), выполнявшего поручение самого Наполеона. Опубликованный текст настолько интересен, что позволим себе процитировать его почти полностью: «Я воспользовался случаем, чтобы обратить его внимание на поход в Индию, как на одну из самых уязвимых сторон Англии. Я старался задеть самолюбие воина и государя, любящего славу. Император довольно долго беседовал об этом, но все твердил, что он уже вдавался в подробности об этом предмете с нашим августейшим государем, который как и он, смотрит на это дело, как на вещь почти невозможную. Его размышления обнаружили однако, скорее сомнения в успехе, чем формальное несогласие с этим планом, так как все сводилось к расстояниям, к пустыням, по которым нужно проходить, к трудностям добывания жизненных припасов. Мне не трудно было отвечать на первый пункт, так как войска, пришедшие из Иркутска, чтобы сражаться с нами в Польше, сделали гораздо более длинный путь чем тот, который необходимо пройти, чтобы с границ России достичь Индии. Что же касается других пунктов, то для меня достаточно было опыта, показанного императором Наполеоном при многих обстоятельствах, чтобы суметь отвечать и на них. В заключение е. в-во сказал мне, что мы еще поговорим об этом, и он считает нужным послать на место сведующих офицеров для разведки, чтобы знать, что нужно сделать для несомненного успеха. Я воспользовался этим случаем, чтобы сказать ему, что император позволил своему посланнику в Персии продолжить путь, имея в виду, что это может быть полезно армии е. В-ва, если ей придется следовать по этой стране. Император спросил меня наконец, откуда, предполагаю я, должны начать действовать армии французская и русская, если будет принят этот план, и какие средства, по моему мнению, будут употреблены для этого? Я отвечал, что географическая карта требует, чтобы французская армия прошла через Константинополь, а русская через Кавказ, если у нее не будет достаточно судов, чтобы переплыть Каспийское море»221. Идея

о разделе Турции была не высказана прямо, а лишь подразумевалась. Помимо удивительного красноречия Наполеон, по словам А. Вандаля, сначала «льстит и ласкает, затем отрывается от земли, расправляет во всю ширь свои могучие крылья и несется в заоблачную высь»222. Могу только предположить, что упоминание о французской армии в Константинополе, вероятно, не очень понравилось Александру I.

Вполне также понятно из текста французского императора, что Коленкур по заданию своего императора проводил дипломатический зондаж. Так как вслед за этим Наполеон уже в ставшем знаменитом письме к царю от 2 февраля 1808 г. выдвинул следующее предложение: «Если бы войско из пятидесяти тысяч человек русских, французов, пожалуй, даже немного австрийцев, направилось через Константинополь в Азию и появилось бы на Евфрате, то оно заставило бы трепетать Англию и повергло бы ее к ногам материка. Я готов в Далмации; ваше в-во готово на Дунае. Чрез месяц после того, как мы условились бы, войско могло бы быть на Босфоре. Удар этот отразился бы в Индии, и Англия была бы покорена. Я не отказываюсь ни от каких необходимых предварительных условий для достижения такой великой цели. Но взаимная выгода обоих наших государств должна быть рассчитана и взвешена. Это может состояться только при свидании с вашим в-вом или же после зрелых обсуждений между Румянцевым и Коленкуром и присылки сюда человека, который был бы хорошо знаком С ЭТОЙ системой». В этом предложении французского императора налицо четко выраженная программа внешнеполитического максимализма, составленная «распорядителем судеб Востока». «Все может быть подписано и решено, — как писал Наполеон, — до 15-го марта. К первому маю наши войска могут быть в Азии и в то же время войска вашего в-ва в Стокгольме. Тогда англичане, угрожаемые в Индии, изгнанные с востока, будут раздавлены под тяжестью событий, которыми будет наполнена атмосфера». Заканчивал письмо Бонапарт изящным рассуждением, проникнутым роковым предназначением великим людям, вернее обращением к Александру I, чтобы убедить его и воздействовать на его честолюбие: «Благоразумно и политично делать то, что судьба нам повелевает, и идти туда, куда ведет нас непреодолимый ход событий. Тогда эта туча пигмеев, которые не хотят понять, что настоящие события таковы, что подобное им следует искать в истории, а не в газетах последнего столетия, смирятся, последуют за движением, которое мы с вашим в-вом направим, и русский народ будет доволен славою, богатством и счастьем, которые будут последствием этих великих событий»223.

Все было сделано, чтобы увлечь недавнего союзника миражом заманчивых завоевательных планов. Правда, и международная ситуация изменилась к этому моменту — она была принципиально иной, чем в 1801 г. Две могущественные империи (Россия и Франция) стали непосредственными соседями. Но их державные цели существенно расходились, несмотря на союз и раздел сфер влияния, зафиксированный в Тильзите в 1807 г. Причем, оба государственных деятеля, заключая союзный договор, не испытывали особых иллюзий по поводу прочности будущих отношений, предчувствуя неизбежную возможность не только соперничества, но и будущего военного столкновения. Российскому императору, как вполне рациональному политику, не было никакого резона втягивать свою страну в откровенно авантюрную затею с исторической перспективой усиления французской гегемонии в Европе и в мире. Тем более, что франко-русские интересы постоянно сталкивались именно в ближневосточном регионе и на Балканах. По крайней мере, Александр I, отлично представляя с кем он имел дело (абсолютно не надежным и неразборчивым в средствах партнером, агрессивные замыслы которого не вызывали сомнений), должен был с опаской рассматривать такого рода предложения, уводящие Россию далеко в сторону от решения тогда стоявших перед ней задач.

Но вот что интересно: предлагая весьма заманчивый план совместного похода через Турцию и Персию, Наполеон заявлял Александру I, что он не отказывается от рассмотрения необходимых «предварительныхусловий», не расшифровывая их содержания и предлагая для их обсуждения личное свидание, или переговоры между Румянцевым и Коленкуром*. Письмо от 2 февраля 1808 г. Александру I лично вручил французский посол, а прочитав его, российский император, по словам Коленкура, воскликнул: «Вот великие дела!» Затем он несколько раз вдохновенно повторил фразы: «Вот тильзитский стиль!» — «Вот он, великий человек!»224. Даже по прошествию времени становится абсолютно ясно, что подобное воодушевление и энтузиазм русского монарха вряд ли были искренними. Такой недоверчивый и многоликий политик как Александр I, думаю, сразу почувствовал какой-то скрытый смысл в «великих и обширных мероприятиях», предложенных Наполеоном и сделал вид, что готов заглотить приманку. Кроме того, налицо имелось неопределенность предложений. Главное — за кем останется Константинополь, если объединенная армия двинется в Индию? Ключевой для русских момент! Ведь совсем недавно Наполеон выступал против присоединения к России Дунайских княжеств (взамен требовал отобрать у Пруссии Силезию, а это был вопрос чести для Александра I). Некоторые уточнения поступили в адрес Коленкура (то есть, неофициально), но они лишь свидетельствовали о предварительной готовности Наполеона «ради великой цели» пойти на раздел Турции*. Александр I, конечно же, дал согласие на участие в индийском проекте, при условии получения определенных дивидендов225. В данном случае Россия мало чем рисковала, проект имел мало шансов для практического осуществления226. Но при переговорах можно было получить что-то взамен (хотя бы Дунайские княжества). Затем в кабинете российского министра иностранных дел Н. П. Румянцева происходили пять секретных бесед, превратившихся в очень увлекательный дипломатический торг с французским послом А. де Коленкуром. Нет нужды перечислять варианты и предложения, споры и трения сторон по вопросу кому, что достанется (кому Константинополь, кому Дарданеллы). Этот откровенный дележ шкуры еще не убитого медведя и кабинетного перекраивания на карте границ Турецкой империи, или по словам Коленкура «беспримерные дебаты», имевшие место в Петербурге 2—

10 марта 1808 г., неоднократно описывались в литературе227. Можно только процитировать ответное письмо Александра I Наполеону от l/ІЗ марта 1808 г., в котором русский монарх весьма комплиментарно (не жалел красок) отзывался о способностях французского императора, но жестко гнул свою линию: «Виды в[ашего] в[ееличества] кажутся мне столь же великими, как и справедливыми. Было суждено такому превосходному гению, как ваш, создать подобный, столь обширный план, и тот же гений будет руководить его выполнением. Я выяснил откровенно и без утайки ген. Коленкуру интересы моей империи, и ему поручено изложить вашему в[еличеству] мои мысли. Они были основательно обсуждены им и Румянцевым, и если в[аше] в[еличество] согласитесь с ними, то я предлагаю вам одну армию для экспедиции в Индию, а другую для захвата пристаней в Малой Азии. Я предписываю тоже различным командирам моего флота быть вполне в распоряжении вашего в[еличества]»228. Для российского императора важно было получить согласие на Константинополь, а вопрос о походе в Индию являлся второстепенным, так как тогда бы русские контролировали все тылы и коммуникационную линию, а, следовательно, и весь ход экспедиции. Французские войска тогда полностью зависели бы от российской позиции. Царь заранее даже дал торжественное обещание «не предъявлять никаких претензий на завоевания, которые Наполеон сделает в Индии. Все, что он там завоюет, будет всецело принадлежать одной Франции»229. Думаю, эти слова свидетельствуют, что русский монарх слабо верил в осуществимость проекта. Но как только дело дошло до переговоров, французский «восточный реванш» постепенно превратился в мираж230.

Другое дело, Александру I стало абсолютно ясно, что Наполеон не при каком раскладе не отдаст русским Константинополь. В конечном итоге, он не дал себя увлечь заманчивыми посулами, не имевшими реальной значимости, а по возможным результатам и весьма вредными даже для ближайшего будущего его империи. Можно конечно согласится с мнением, которого придерживались большинство исследователей, что индийский проект в 1808 г. был очередным дипломатическим маневром Наполеона. Перед испанской авантюрой французскому императору было важно отвлечь внимание, лишний раз стравить Россию с Австрией, напугать Англию возможными последствиями, наконец, узнать реакцию России на подобное предложение. Эта точка зрения имеет право на существование. Но мероприятия, которые осуществлял Наполеон в начале 1808 г., усиливал свои войска в Далмации, расспрашивал О. Ф. Л. Мармона о возможности движения французов в европейскую Турцию, советовался с приближенными, говорят о том, что он всерьез рассматривал такой поворот событий. Другое дело, он никогда не останавливался на одном варианте (предусматривал многовариантность), и часто кардинально менял свои решения и поступал в зависимости от ситуации. А ситуация в 1808—1809 гг. складывалась для него и для реализации проекта явно неблагоприятно.

Последующие события в Испании и Австрии резко переменили ситуацию, восточные проекты для Наполеона тогда на время потеряли свою первоочередность и актуальность. Свою роль сыграло и негативное отношение к разделу Оттоманской империи французского посла в Турции генерала Ф. О. Б. Себастиани, который считал, что на пути реализации этого проекта встанет слишком много технических трудностей (что было верно). Он также подчеркивал растянутость французской операционной линии и ее уязвимость со стороны Австрии. Политические резоны против расчленения Турции («до самого момента осуществления замысла» в пользу Франции, после чего «мы выполним экспедицию в Индию») высказал и видный наполеоновский дипломат и ученый граф А. М. Б. д’Отерив еще до встречи императо ров в Эрфурте231. Это светило французского МИДа, будучи противником плана раздела Турции, считал его делом решенным в высших инстанциях: «Предназначенный к выполнению план и экспедиция в Индию, дела, при известных условиях возможные...Насколько я понимаю это дело, нет сомнения, что все это совершится. Оттоманская империя будет разделена, и мы сделаем поход в Индию». Но только полагал в необходимости выиграть время, «чтобы обратить их в пользу континента, и, в то же время нужно все сделать, чтобы они сделались главным предметом действительного и обоснованного страха Англии»232. Сам Наполеон в письме к Александру I

от 17/29 апреля 1808 г. из Байонны писал: «Труд г. Румянцева далек от возможности примирить различные интересы, а между тем именно над этим и нужно работать»233. Уже в Эрфурте французский император, обсуждая с Талейраном ход предстоящих переговоров с Александром I, заявил: «не хочу каким-нибудь определенным образом связать себя с Россией по вопросам Леванта (то есть Востока —

В. Б.)»*. Так осуществление Индийского проекта оказалось отложенным в очередной раз из-за противоречий с Россией. Тем не менее, перед кампанией 1812 г. Наполеон в разговоре с Л. Нарбонном имел возможность заявить: «Я по дружески хотел толкнуть Россию в Азию; я предложил ей Константинополь»234. А вот хотела ли этого Россия? Это обстоятельство навсегда останется вопросом?

*

Все же настойчивые и многовекторные маневры наполеоновской дипломатии, проторявшей дорогу в Индию, свидетельствовали о том, что во Франции серьезно относились к возможности индийской экспедиции. Однако Наполеону (его могущество в тот момент переживало апогей) втянуть в фарватер своей внешней политики Россию (достигшей к этому времени определенных пределов территориальной достаточности) не удалось, а обострение франко-русских противоречий с 1810 г. видоизменило и идею совместного похода: император решил силой добиться согласия России на это предприятие*. В апреле 1812 г. в разговоре с Л. Нарбонном, перед отправкой его в Россию с дипломатической миссией, он следующим образом прогнозировал развитие событий: «... чтобы добраться до Англии, нужно зайти в тыл Азии с одной из сторон Европы... Представьте себе, что Москва взята, Россия сломлена, с царем заключен мир или же он нал жертвой дворцового заговора... и скажите мне, разве есть средство закрыть путь отправленной из Тифлиса великой французской армии и союзным войскам к Гангу; раз ве недостаточно прикосновения французской шпаги, чтобы во всей Индии обрушились подмостки торгашеского величия»235.

Это мемуарное свидетельство подтверждается другими документами. 14 апреля 1812 г. руководитель французской разведки в герцогстве Варшавском барон Э- Биньон представил министру иностранных дел Ю. Б. Маре пространную записку о главных задачах готовящейся гигантской экспедиции. Анализируя обширные подготовительные мероприятия и собранные силы, автор решил ответить на вопросы: «Что могло быть достойным призом такому огромному усилию. Какая цель достаточно грандиозна..., чтобы заслужить такое развертывание средств?».

И, по его мнению, «ослабление России, ограни- Э. Биньон.

чение этой державы границами старой Моско- Рисунок неизвестного художника. вии не станет достаточным вознаграждением за 1-я половина XIX в.

убытки чрезмерного передвижения». Биньон ГИМ

считал, что русская армия, так же как прусская, превратятся в «послушный инструмент» в качестве вспомогательной силы, т. к. никто не сможет «остановить поступь корпусов, вступающих в бой». Четко определялась и цель похода 1812 г. — подготовка экспедиции в Индию, а Россия же к наполеоновской армии «присоединится или добровольно, или вследствие законов победы и будет привлечена к великому движению, которое должно изменить лицо мира». Он даже представил детальное изображение будущих действий — в глубину Азии будет направлен контингент «из трети или четверти европейской армии, идущей нанести смертельный удар Англии, между тем остальные разместятся на берегах Вислы, Двины и Днепра, чтобы гарантировать тыл тем, кто будет участвовать в экспедиции»236. Не случайно также, что в 1812 г. получила новое рождение фальшивка, известная как «завещание Петра Великого». Автором этого бестселлера («завещание» затем активно использовалось во все внешнеполитические затруднения России, вплоть до 1941 г.) стал служащий во французском Министерстве иностранных дел историк М. Лезюр237. По приказу Наполеона «завещание» модернизировали (то есть максимально приспособили для актуальных задач тогдашней французской внешней политики), и туда был вставлен кусок «о захвате Индии». Увлечение Востоком для французского императора не прошло даром. Он всегда имел в своем колчане две стрелы (по выражению Ш. М. Талейрана), и, исходя из складывавшихся обстоятельств, использовал то одну, то другую. Новую легенду скроили легко и играючи, как опытный портной — костюм. Цель лжесвидетельствования состояла в извлечении долговременных политических дивидендов из тезиса о «русских варварах», на которых, в конечном итоге, перекладывалась вся вина за завоевание Индии. Это мнение проникло и в прессу, так в «Гамбургской газете» перед войной сообщалось, что настоящий мотив подготовки к войне против России — экспедиция в Индию вместе с Россией238.

Графиня Анна Потоцкая оставила воспоминания о своем пребывании в Париже в 1810 г.: «Что привезти вам из Индии? — спрашивал меня один из влиятельных людей того времени. — Может быть, из Москвы или Петербурга? — отвечала я, желая выпытать у него истину. — Возможно, что мы и пройдем через эти города, но я думал, что вы пожелаете более редкого подарка. Мы нанесли визит пирамидам, и теперь было бы справедливо заглянуть к нашим далеким соперникам»239. По ее мнению, все это больше напоминало сказку из «Тысячи и одной ночи». Завещание также активно распространялось среди солдат и офицеров наполеоновской армии. Неудивительно, что многие из них уже в начале 1812 г., еще до перехода Немана, считали, что Россия — «только стадия на пути в другие страны, что они пойдут дальше, что Наполеон поведет их в глубь сказочной Азии»240. Так, французский военный врач Сократ Блан в письме к своему отцу писал: «скажи нашей экономке, что я не забыл своего обещания прислать ей из Константинополя кашемировую шаль». Но не только молодежь, но и среди офицеров имелись люди, которые воспринимали Россию как этап на пути по дороге в Индию. Майор Л. Ф. Фантэн дез Одар, командир роты 2-го гвардейского полка пеших гренадер, судя по его письмам в начале войны, полагал, что цель кампании 1812 года состояла в захвате Москвы, после чего должен был заключен мир и союзный договор с Александром I. А после этого, как он считал «мы отправимся в следующем году в Константинополь, а оттуда в Индию. И великая армия снова увидит Францию не иначе, как отягощенная гольконскими брильянтами и кашемировыми тканями»241. Ц. Ложье, проходя в 1812 г. через Германию, полагал, что среди его сослуживцев есть и такие, кто «ни мало не думая о том, будут ли они воевать с Россией или Персией — есть между ними и такие, которые считают целью экспедиции Персию или Ост-Индию». А после зачтения манифеста о начале войны, он написал: «Еще не будучи осведомлены о войне с Россией, мы думали, что цель нашего путешествия — поход в Азию! Теперь наше предположение приняло вид вероятия. Россия подчинится, уязвимое место Англии открыто. Наполеон не замедлит со своей местью; мы явимся туда, куда не проникала ни одна южная армия. Предшествуемые шумной славой наших побед, мы вступим в эту богатую и обширную страну, полную славных предков. Мы видим пред собою всеобщий мир, покорение вселенной, богатые и славные награды, чудесную и героическую славу...»242. К примеру, руководитель русской контрразведки Я. И. де Санглен в своих записках рассказал об одном странном случае в начале войны: «Привели ко мне взятого в плен французского штаб-офицера, к допросу, с планами, снятыми им во время марша. Он отвечал на мои вопросы довольно откровенно, и наконец спросил: «долго ли вы будете играть комедию?» — Какую комедию? — спросил я. — «будто вы не знаете? Так я вам скажу по секрету: вся эта война с Россией притворная, скрывается от англичан. Мы вместе с Россией идем в Индию, выгнать оттуда англичан». Я рассказал это Барклаю, который отвечал: «еще новая выдумка Наполеона»243. В такое трудно поверить, но именно под эту выдумку и под аккомпанемент наполеоновской пропаганды, запускалась военная машина французского полководца.

Сохранить свои замыслы в полной тайне Наполеону не удалось. Еще до начала военных действий план движения в Индию через Россию стал известен наследнику шведского престола и бывшему французскому маршалу Ж. Б. Бернадотту, имевшему личные каналы информации в Париже. В марте 1812 г. через генерала П. К. Сухтелена он передал Александру I, что Наполеон в течение 2-х месяцев рассчитывает разгромить русские войска, заключить мир, по условиям которого объединенная русско-французская армия направится сначала против турок, затем войдет в Персию, а впоследствии проникнет в Индию, планируя осуществить эти планы за три года244. Данные и слухи об индийском проекте Наполеона проникли и в самые разные российские общественные круги. Во всяком случае, свои суждения об индийском плане Наполеона высказывали многие современники событий. Например, Д. В. Давыдов, порицавший отступления русских армий к Москве, считал, ссылаясь на общее мнение, что в случае подписания мира с Наполеоном 100 тыс. русских вместе с французами отправятся на завоевание Индии245. Аналогичный вывод о том, что французский император собирался из России идти в Индию, поддерживали и многие участники событий и первые историки 1812 года: П. А. Чуйкевич*, А. Я. Булгаков*, П. X. Грабе246. И. Т. Радожицкий*, а также неизвестный автор247 Даже в знаменитой брошюре «Отступление французов», написанной в Главной квартире русской армии по следам военных событий в декабре 1812 г., утверждалось, что русские разрушили французские мечты «о походах в Персию и Индию»248.

Реализация индийского проекта в первую очередь зависела от успехов французского оружия на полях сражений. Поэтому не случайно позднее А. Жомини вложил в уста Наполеона следующую фразу: «Предполагали, что я имел намерение идти в Индию через Персию, я и не отрекаюсь: мне приходила на мысль возможность подобной экспедиции; но экспедиция эта была обстоятельством второстепенным, совершенно подчиненным тому, в каких отношениях останемся мы с Санкт-Петербургским кабинетом»249. В таком же духе французский император высказывался А. Коленкуру, который писал в своих мемуарах, что во время войны Наполеон «не сомневался, что русское дворянство принудит Александра просить у него мира, потому что такой результат лежал в основе его расчетов»6.

В воєнно-исторической литературе не возникает особых разногласий о наполеоновском операционном плане. Его легко можно реконструировать на основе штабной документации, исходя из предвоенной дислокации французских корпусов и отдельных воинских частей. Но на возникающие затем вопросы (какие были поставлены цели, каких результатов и в какие сроки Наполеон хотел их добиться, каков в целом был стратегический план французского полководца?) — историки отвечают по-разному. Причина разногласий кроется в слабой источни- ковой базе, привлекаемой исследователями. Дополнить круг введенных в научный оборот источников возможно лишь путем расширения проблематики — рас смотрения взаимосвязи разработки стратегического плана и деятельности стратегической разведки Наполеона.

Русские казаки.

Литография раскрашенная акварелью по оригиналу И. А. Клейна.

Начало XIX в.

ГИМ

Об акциях наполеоновских разведывательных служб в глубине русской территории пока мы знаем немного. Приведем лишь несколько известных фактов. В 1811 г. агентурная группа в составе полковника А. С. Платтера, майора Пикорнеля и топографа Крест - ковского тайно проникла в Россию. Под видом отставных русских офицеров, снабженные соответствующими документами, они совершили длительный вояж по стране (побывали в Москве и в девяти губерниях). После чего Крестковский был отправлен с полученными сведениями обратно, а двое других продолжили путешествие через Поволжье к Оренбургу для выяснения возможностей похода в Индию. Это маршрут следования отнюдь не выглядел случайным. Именно через оренбургские степи в 1801 г. император Павел I приказал идти 40 донским полкам под командой войскового атамана В. П. Орлова для поиска путей в Индию, а на Дону его впоследствии называли «Оренбургским походом». Ряд неудач и случайностей помешал наполеоновским эмиссарам добраться до намеченной цели, и они вынуждены были повернуть на Дон, где 5 августа 1812 г. Платтера арестовали. Пикорнелю удалось скрыться250. С этим любо пытным случаем трудно не сопоставить ему подобный. В начале 1813 г. в Астрахани оказался другой агент — Адам Моретти (представлявшийся Петром Ивановым), проживавший в России под видом учителя. В 1812 г. он переехал сначала в Уфу, затем побывал в Оренбурге, а позже отправился в Астрахань, где и был арестован. При обыске в двойном дне его дорожного сундука обнаружили инструменты для съемки местности и план Оренбурга с расположением воинских частей251.

Нет сомнения, что французские разведывательные службы задолго перед войной получили задание осуществить информационную подготовку индийского проекта. Явно не случайно наполеоновские разведывательные службы проявляли и пристальный интерес к казачьим регионам, особенно к колыбели российского казачества — Дону. О намерениях французов «взбунтовать донцов, как народ, к которому они имеют особое уважение и благорасположение, которого желают снискать ласкою», писал в 1812 г в своих письмах из армии и английский генерал Р. -Т. Вильсон252.

Действительно, наполеоновская разведка в первую очередь проявляла парадоксальное внимание к сынам донских степей. Еще в 1808 г. неизвестный французский информатор доносил из России в Париж, что «казаки терпеть не могут жителей Великороссии, почти так, как ирландцы — англичан»253 Такого рода заявления в агентурных донесениях наполеоновских резидентов в России являлись характерными и для последующих лет. Вот типичный образчик в разведывательном послании 1811 г.: «... если вспыхнет война, казаки, которые очень недовольны, будут плохо сражаться, и легко можно поднять их на восстание, обещая им независимость.»254. Еще раньше, в 1810 г., французская разведка отправила на Дон двух агентов для сбора сведений, а также с целью проведения антирусской пропаганды255. Сам Наполеон перед походом в Россию сделал заказ историку Мишелю Лезюру написать специальную работу — «Историю казаков».

Стойкая этно социальная отчужденность казачества от прочих жителей страны на самом деле реально существовала как до 1812 г., так и на протяжении последующей истории российской империи. Но степень этой дистанцированнос- ти и отгороженности от других слоев общества наполеоновские разведки чрезмерно преувеличивали. Во власти такой, в корне ошибочной, убежденности находились и многие генералы Наполеона. Особенно грешил слабостью к казакам неаполитанский король маршал Иоахим Мюрат, злые языки даже приписывали легко увлекающемуся шурину Наполеона мечты о создании отдельного казачьего царства по заключении мира256. Во время и после сдачи Москвы русские завязали контакты с французским авангардом, находившимся под его командованием. Мюрат был растроган изъявлениями восхищения и уважения, расточаемыми в его адрес казачьими командирами. Поэтому нельзя исключить, что в условиях постоянного соприкосновения с донскими полками, наполеоновские эмиссары действительно, прощупывая казачьи настроения, попытались сделать недвусмысленные предложения кому-либо из близкого окружения донского атамана М. И. Платова. После этих сношений даже поползли упорные слухи о переговорах донцов с французами и о возможной их измене257. Окончательно иллюзии по отношению к казачеству у Наполеона и его окружения рассеялись лишь в течение второго периода русской кампании 1812 года. Покидая же Россию, французский император приказал сформировать из поляков в противовес русской иррегулярной коннице и для борьбы с ней части кракусов — нечто похожее на казачьи войска.

Приведенные выше факты подтверждают мнение о том, что Наполеон в 1812г., стремясь достичь европейского господства, ставил перед собой долгосрочные цели. Если проанализировать его индийский проект с позиций сегодняшнего дня, то он, безусловно, представляется не столько смелым, сколько утопичным, поскольку налицо имелся контраст между задуманным планом и реальными возможностями для их осуществления*. Авантюризм действий французского императора, помимо субъективного фактора, можно объяснить крайне скудной информацией об азиатском регионе: ведь многие европейцы, современники событий, считали такой план вполне осуществимым.

Без всякого сомнения, Наполеон после 1801 г. расширил свой диапазон сведений по интересующим его восточной проблематике (чему во многом способствовали французские ученые, дипломаты и разведчики), но в целом взгляды французского императора не выходили за рамки общих европейских представлений. Поэтому можно предположить, что он продолжал мыслить в рамках геополитических шаблонов 1801 г. и предложенного Павлом I плана индийской экспедиции. Возможно, после получения дополнительной информации (особенно сведения собранные посольством генерала Гардана в Персии в 1807—1808 гг.), произошли некоторые изменения в его воззрениях о количестве войск и сроках, необходимых для проведения такой операции. В деталях, в частности, в выборе маршрутов движения для экспедиционной армии, особых перемен не было, о чем свидетельствовала определенная географическая направленность усилий французской стратегической разведки перед 1812 г.

Сами англичане всерьез опасались реализации наполеоновского замысла. Видимо, не случайно в 1809 г. и даже в 1814 г. Великобританией с Персией и афганскими племенами были заключены соглашения, запрещающие пропуск через иранскую территорию в направлении Индии войск иностранных государств (договоры уже были направлены не сколько против французов, а против русских). Мало того, персы должны были стараться побудить к аналогичным действиям Хиву, Бухару, Коканд и Кашгар258.

Необходимо отметить и ряд факторов, оказывавших влияние на принятие значимых и важных решений как непосредственно Наполеоном, так и близких к нему сановников его империи. Авантюрный дух, крайний динамизм и почти революционный характер событий наполеоновской эпохи формировали, оказывали влияние и способствовали изменениям в ментальности у французской военно-политической элиты. Возникало своеобразное «опьянение всемогуществом», которое испытывали многие высшие чиновники в парижских коридорах власти после непрерывного цикла громких наполеоновских побед, что приводило к утрате чувства меры и инстинкта страха перед грядущими политическими рисками. Хмель и эмоции быстрых «революционных» успехов легко кружили головы, что сказывалось на логике рассуждений и построениях, нацеленных на изменения масштабности тогдашней геополитической ситуации в свою пользу. Психологические сдвиги, порожденные резким взлетом и постоянным ростом военного могущества, внушали иллюзии Наполеону и его окружению в отношении исхода любой операции в предстоящей борьбе. В то же время, французский полководец не мог предположить всех трудностей (мог предвидеть лишь небольшую часть), которые встретились бы на пути претворения в жизнь такого грандиозного и непредсказуемого мероприятия: он слабо представлял себе обстановку не только в Индии, Средней Азии и на Кавказе, но и, что особенно тогда было важно лично для него, в России. 'g . <й «Постой-ка, не в свои ты сани, брат, садишься». Раскрашенная гравюра И. Иванова. 1813 г. ГИМ

Конечное осуществление замысла индийского похода Наполеона напрямую зависело прежде всего от результатов кампании 1812 года. В то же время этот проект был тесно связан и, вероятно, заметно повлиял на процесс планирования войны с Россией. На наш взгляд, наполеоновская стратегическая концепция в 1812 г. заключалась в следующем. Предполагалось в течение от нескольких недель до двух месяцев нанести поражение русским войскам в пограничных сражениях. После чего французский полководец при заключении мирного договора постарался бы навязать русской стороне согласие на совместное франко-русское военное предприятие в Индию в 1813 г. Окончательный срок завершения похода в Индию планировался на 1814 г. В качестве гарантии Наполеон Бонапарт мог потребовать временное оставление за собой занятой территории и зимовку будущего экспедиционного корпуса под Москвой. При переговорах, конечно же, были возможны самые разные варианты.

Таким образом, ростки грядущего крушения наполеоновской армии в России четко просматриваются в стратегической модели Наполеона, так как, он увлекся предприятием, превосходящим по своим размерам и рискованностью всякую меру. Огромную роль в этом сыграли его личные политические ошибки и заблуждения. В частности, крайне расплывчатая стратегическая концепция была целиком поставлена в зависимость от тактических успехов, то есть от побед французского оружия на полях сражений в России. Современник событий 1812 г. А. Шувалов, разбирая по горячим следам действия и поступки французского императора, посчитал, что главная погрешность его как полководца «... состояла в том, что он основал планы свои на политических расчетах. Сии расчеты оказались ложными и здание ево разрушилось»259. Собственно, даже в контексте многих других важных обстоятельств, прямолинейный подход при решении столь грандиозной, ранее неизвестной и беспрецедентной в истории задачи таил в себе потенциальную ошибку.

В данном случае стоит рассмотреть и сравнить выработанную перед войной российскую стратегическую концепцию. На основе полученных русской военной разведкой данных в 1810—1812 годах военное министерство в Петербурге смогло не только разработать операционный план на первоначальный период действий (ведение активной оборонительной тактики в виду численного превосходства французских сил), но к этому времени в высших правительственных сферах (в первую очередь у Александра I и у военного министра М. Б. Барклая де Толли) утвердился правильный стратегический взгляд на многолетнюю борьбу с Францией. В основу русского стратегического плана была положена мысль о долгосрочной войне с Наполеоном, рассчитанной на 2—3 года: после временного периода обороны на российской земле в 1812 г. предусматривался перенос военных действий в Европу, где император Александр I и его генералы рассчитывали на подъем антинаполеонов- ского освободительного движения260.

При анализе процесса планирования обеих сторон бросается в глаза тот факт, что русский стратегический план был подчинен и логически вытекал из стратегического замысла ослабления противника. У Наполеона же, наоборот, успех первоначальных операций должен был окончательно определить стратегию; весь расчет строился на последующем мирном договоре после поражения русских армий*. С самого начала войны конкретные оперативные вопросы и бесплодная погоня за тактическими успехами все больше и больше заслоняли для Наполеона перспективы общего стратегического руководства. И если французский император ставил своей целью завоевание, по крайней мере, европейской гегемонии, то суть русской концепции заключалась в ведении долговременной войны и в отказе от компромиссных соглашений. Авантюризму Наполеона был противопоставлен трезвый стратегический расчет. Таким образом, индийский проект французского полководца являлся его роковой и крупнейшей политической ошибкой. Это обстоятельство не только спу тало карты императора и разрушило его замыслы, но и имело важнейшие последствия как лично для Наполеона, так и, в конечном итоге, для судьбы созданной им могущественной империи.

Безусловно, индийский проект был моїуіей идеей или геополитическим планом (затрудняемся, как лучше его назвать), но явно имел слабые стороны, поэтому остался нереализованным. А для нас, потомков, оказалось важно то, что Россия перечеркнула этот проект великого полководца и заставила Европу жить по более реальным планам, затем предложенным российским императором Александром I.

Кабинет Наполеона /. Литография Рауха и Ф. Лейбольда. 1-я четверть XIX в.

ГИМ

<< | >>
Источник: Безотосный, В.М.. Россия и Европа в эпоху 1812 года. Стратегия или геополитика / В.М. Безотосный.— М. : Вече. — 272 с.:ил.. 2012

Еще по теме Глава III Несостоявшийся геополитический проект века Восточные грезы Наполеона и Россия:

  1. Глава 11 Несостоявшийся «триумвират»: западноевропейская политика Ярославичей (вторая половина XI века)
  2. СОВРЕМЕННЫЕ ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЕ РЕАЛИИ И РОССИЯ
  3. Тема 5. Россия в новой системе геополитических отношений
  4. «Индиго» (несостоявшийся проект)
  5. ГЛАВА III ЕВРОПА ИЛИ РОССИЯ?
  6. ФИНАНСОВЫЕ ВЗГЛЯДЫ В СРЕДНИЕ ВЕКА ВОСТОЧНЫХ МЫСЛИТЕЛЕЙ
  7. Глава III. Организация вотчинно-ипотечного оборота в Австрии в средние века
  8. Введение. РОССИЯ В СЕРЕДИНЕ XV ВЕКА
  9. РАЗДЕЛ III. СПЕЦИАЛЬНАЯ ЧАСТЬ Глава 19. ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ ПРАВА СОЦИАЛЬНОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ СТРАН ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ
  10. Глава 7. Взаимодействие субрегиональных подсистем международных отношений: новые реальности Восточной и Юго-Восточной Азии
  11. Глава 4 НЕСЛАВЯНСКОЕ НАСЕЛЕНИЕ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ И ЕГО ВЗАИМООТНОШЕНИЯ С ВОСТОЧНЫМИ СЛАВЯНАМИ
  12. Георгий Владимирович Вернадский. Россия в средние века История России – 4, 2009
  13. Ванюков Дмитрий Александрович. Демократическая Россия конца XX — начала XXI века., 2007
  14. А.Б.Широкорад. Россия и Китай. Конфликты и сотрудничество.: Вече. - 448 с, илл. (16 с.) («Военные тайны XX века»), 2004
  15. ВЫСТУПЛЕНИЕ НА III ВСЕРОССИЙСКОМ МЕДИАФОРУМЕ ПАРТИИ «ЕДИНАЯ РОССИЯ»