Глава II Характеристика антинаполеоновских коалиций (Полемика с Н. А. Троицким)

Наполеоновский прогресс? (Стр. 97) —Адаптация наполеоновского режима к феодальной Европе. (Стр. 106)—Оборона «старого режима». (Стр. 109)—Тезисы Чандлера. (Стр. 116)—Наполеон—интегратор Европы? (Стр. 121)—Причины побед «старого режима». (Стр. 125)—Борьба с революциями после 1815 г. (Стр. 131) Наполеоновские войны в литературе довольно часто и вполне справедливо охарактеризованы как эпоха коалиций. Оценочные моменты тех или иных исторических событий и процессов в науке всегда важны. Что из себя представляли коалиции, каковы были причины их создания, как и в каких условиях они формировались, какие цели и задачи преследовали, с кем, против кого и за что боролись, какие процессы на них влияли, какие противоречия существовали между ними, какие силы их поддерживали, а какие противодействовали, кого коалиции привлекали в качестве союзников и чего в результате достигли? Это тот круг вопросов, который в той или иной степени старались затронуть историки, оценивая события наполеоновских войн.

Полагаем, что в современной отечественной историографии вопрос о характере антинаполеоновских коалиций чаще всего в своих трудах затрагивал Н. А. Троицкий. Он же написал специальную статью, посвященную этой теме106. Эта отдельная работа заслуживает особого рассмотрения, так как представленный в ней материал дает богатую пищу для размышлений по данной проблематике.

Значительное место в этой статье отведено историографическому описанию и критике точек зрения историков разных школ и стран. Автор рассмотрел «пеструю гамму оценок» и лишь в заключении в концентрированном виде представил собственное видение этого неоднозначного, по нашему мнению, явления. В целом, Н. А. Троицкий руководствовался при написании вынесенной в эпиграф статьи цитатой К. Маркса: «Всем войнам за независимость, которые велись против Франции, свойственно сочетание духа возрождения с духом реакционности». Думаю, что любой серьезный исследователь не будет иметь ничего против высказанного тезиса, так как почти во всех странах европейского континента (даже при всей разнице в социально-политическом и экономическом развитии народов и государств) сплав именно этих двух мощных идеологических сил играл основную роль в противодействии французской империи и в конечном итоге способствовал падению Наполеона. Правда, Троицкий в конце статьи сделал поправку к высказыванию классика («мало соглашаться с Марксом»): «Надо признать, что войны феодальных коалиций 1813—1815, как и 1805—1807 гг. против Наполеона были гораздо более реакционными, чем освободительными»107. На наш взгляд, исследователю достаточно сложно определить в подобном идеологическом сочетании (слияния духа национального возрождения с реакционными тенденциями) перевес в ту или иную сторону. Сделать такую оценку можно только «на глазок», по- га

Венский конгресс.

Гравюра Ж. Годфруа по оригиналу Ж. Изабе. 1819 г. ГИМ

скольку у историков пока еще отсутствуют инструменты для точного измерения духовных сфер, но в таком случае на первый план выступят личные пристрастия автора. *

« *

Но не будем бросать упреки в субъективизме — в той или иной степени он присутствует у всех — суждения подвергаются влиянию личности пишущего и мировоззренческих ценностей его времени. Гораздо интереснее проанализировать основные постулаты и выводы Н. А. Троицкого. Касаясь целей и характера антинанолеонов- ских союзов, смысла их создания, начиная с 1805 г. он посчитал, что «найти ответы на эти вопросы нетрудно: достаточно лишь вчитаться в тексты многочисленных (особенно секретных) документов коалиций, ... а также всмотреться в плоды коалиционных усилий». Сразу укажем, что при рассмотрении очень сложных вопросов истории международной политики не совсем корректно ограничивать источниковую базу лишь дипломатическими актами союзников, а потом попытаться оценивать итоги, не беря в расчет цели и проводимую их противником политику. Тем не менее Троицкий полагает, что уже документы III и IV коалиций 1805—1807 гг., закамуфлированные гуманной фразеологией, «эскизно начертали ту программу территориального раздела и социального передела Европы, которую в 1815 г. узаконит Венский конгресс»108. Дипломатические соглашения и особенно многосторонние межгосударственные акты, являясь результатом достигнутых компромиссов, всегда содержали много недомолвок, из- за чего зачастую почти неуловимыми становились причины и внутренний смысл, а порой и само происхождение событий и процессов. Но, даже согласившись с первой частью постулата о планах дележа территорий (было бы вообще-то странно, если бы коалиционеры предварительно об этом не договаривались), стоит заметить, что социальный передел Европы все же произошел не по вине СОЮЗНИКОВ, а являлся плодом деятельности до 1815 г. их главного противника — Франции. Участники коалиции же в 1815 г. вынуждены были принять многие произошедшие социальные изменения и лишь попытаться адаптировать их в новую европейскую действительность. Французская революция и последовавшая за ней наполеоновская эпоха так встряхнула «старушку» Европу, что оказав огромное влияние на многие сферы жизни, коренным образом изменила ее социальный облик, причем, более радикально, чем, например, реформация в Средние века.

В данном случае мы имеем возможность сослаться на выводы английского историка Ч. Д. Исдейла, серьезно проанализировавшего «пестрый и прагматический характер Реставрации». Он, основываясь на примерах многих стран, считал, что «в плане внутреннего управления посленаполеоновская эпоха не характеризуется целенаправленными попытками повернуть время вспять», поскольку даже «правители, которые возвращались на родину и обнаруживали действующую новую систему, ничего не делали, чтобы изменить ее, тогда как те, кто не пользовался ее благами, вводили ее сами». Схожие явления он нашел и в правовом отношении: «Отходя от сугубо административных вопросов, мы обнаруживаем, что конституциализм отнюдь не умер. И здесь прагматизм диктовал необходимость уступок. Стало понятным, что после войн 1812—1815 гг., нельзя пренебрегать общественным мнением...». Как ни парадоксально, но нечто подобное происходило и в общественном развитии европейских государств. Рассмотрев этот вопрос, Ч. Д. Исдейл писал: «Что касается переустройства общества, то и здесь реакция на наполеоновскую эпоху была разнообразной отчасти потому, что зачастую не было необходимости поворачивать назад. Возьмем, например, освобождение крепостных крестьян. Ликвидация феодализма происходила на практике, как правило, относительно безболезненно и даже нрино- сила выгоды европейскому дворянству... вопрос о формальной реофедализации сельского общества, охваченного отменой крепостного права, не вставал». В то же время он отметил двойственность (в разных странах) в отношении гильдий: «В отличие от отмены крепостного права здесь наблюдалось мощное сопротивление введению законов, относящихся к свободе промышленного производства, при этом ликвидация гильдий отождествляли с непосредственной угрозой общественному порядку». Приведем обобщающий вывод, сделанный английским исследователем: «Очевидно, что после 1815 г. действительно наступил период абсолютистской реакции. Однако она имела гораздо более выборочный характер, чем ее часто изображают. Там, где реформы наполеоновской эпохи не угрожали власти государства, а говоря шире, династии, или были для них определенно выгодны, их, как правило, сохраняли и даже развивали, и на самом деле лишь очень редко полностью отменяли... В этом нет ничего удивительного. Поскольку цели Наполеона во многих отношениях совпадали с таковыми абсолютных монархий восемнадцатого столетия, совершенно естественно, что реформы, которые он подталкивал, часто перехватывались правителями, которые были лишь рады подражать его свершениям. В нескольких словах, наполеоновская эпоха, может быть, совсем не подорвала старый порядок, а как раз наоборот, в действительности укрепила его силы!»109. Как ни парадоксально звучит эта последняя мысль, но она соответствует истине. Если внимательно посмотреть на происходившие процессы в лагере европейских феодальных государств, то без особого труда можно отметить, что в начале XIX в. в самых разных сферах проводилось значительное реформирование, в первую очередь по французским образцам. В том или ином виде оно продолжилось и после 1815 г. Это была вынужденная необходимость, а не слепое копирование. Ценность выводов и наблюдений Ч. Д. Исдейла заключается в том, что он не стал полагаться на устоявшиеся в историографии подходы, долго бытовавшие на основе марксистских социализированных схем и постулатов, а взялся проанализировать факты и процессы с точки зрения здравого смысла и объективно представить все аспекты вопроса.

Можно таким же образом осветить и другой важный момент. Н. А. Троицкий считает, что гуманная фразеология дипломатических документов (освобождение от «ига», и «цепей» Наполеона, обеспечение «прав и свобод» народов и т. д.) — это «не более чем фиговый листок». По его мнению, «она вуалирует, но не может скрыть от исследователей их реальные задачи, которые сплавлены в два стержневых направления: 1) территориальное расширение, захват и грабеж новых земель — как минимум и господство в Европе — как максимум; 2) сохранение уцелевших на континенте фео- дельных режимов и восстановление свергнутых Французской революцией и Наполеоном»110.

Стоит сразу оговориться, что «гуманная фразеология» присутствовала не только в дипломатических актах*, а и в значительной части публицистических и пропагандистских материалах союзников. «Перо опаснее меча...», а либеральные и тираноборческие тенденции в публицистике и в политической графике* получили широкое распространение и активно воздействовали на умы современников, в том числе и на российскую читающую публику. Как отмечал еще в советское время А. Г. Тартаковский: «как тонкий дипломат и расчетливый политик, Александр I понимал, что воздействовать на европейское население, пережившее французскую революцию и антифеодальное переустройство наполеоновского времени, в духе традиционно дворянской и религиозной идеологии уже невозможно, равно как это было невозможно и в отношении своей собственной страны... Следовало поэтому преодолеть крайнюю узость реакционных тенденций и провозгласить такие идеи, которые действительно могли завоевать повсюду массовые симпатии, — принципы «свободы и благоденствия народов», как писал об этом сам царь еще в 1804 г.»111 Данное обстоятельство в немалой степени обеспечило поражение Наполеона в информационной и идеологической войне, а это, в свою очередь, безусловно, повлияло и на достижение конечного победного результата в военных действиях. Поэтому я бы не стал столь категорично сбрасывать со счетов либеральную «гуманную фразеологию», так эффективно использованную противниками Наполеона, а также ее дальнейшее влияние и последствия для реальных общественно-политических процессов в Европе, в том числе и в России. Тем более на эту тему написаны специальные работы112. Да и к 1805 г. изменились основные задачи, которые ставили перед собой лидеры коалиции.

Абсолютно прав один из лучших биографов Александра I А. Е. Пресняков, который резонно отмечал, что российский император уже в начале своей внешнеполитической деятельности «не мог обосновывать свою политику реакционными феодально-монархическими и клерикальными принципами»113. Еще в 1804 г. император отправил для ведения переговоров с Англией Н. Н. Новосильцева. В данной ему секретной инструкции говорилось о полной перемене в сфере борьбы идей с наполеоновской пропагандой: «Самое могучее оружие французов, которым они до сих пор пользовались и которое все еще представляет в их руках уг розу для всех стран, заключается в убеждении, которое они сумели распространить повсеместно, что они действуют во имя свободы и благоденствия народов». Русский монарх отнюдь не желал «заставлять человечество идти в направлении, обратном прогрессу», а считал необходимым, «чтобы это грозное оружие было вырвано из рук французов и обращено против них самих». Ставилась и общая задача: «не только не восстанавливать в странах, подлежащих освобождению от ига Бонапарта, прежний порядок вещей со всеми его злоупотреблениями, с которыми умы, познавшими независимость, не будут уже в состоянии примириться, но, напротив, постарались бы обеспечить им свободу на ее истинных основах». Рассматривалось предстоящее переустройство в Европе, и речь даже не шла о том, чтобы «намечать будущие формы правления для различных стран»114. Этот примечательный дипломатический документ многие исследователи называют внешнеполитической программой России в наполеоновских войнах. У меня это вызывает некоторые сомнения, поскольку инструкция именовалась секретной и она не могла стать настольной памяткой ведущим русским дипломатам, а скорее всего сразу же отложилась в архиве. Но, бесспорно, инструкция, составленная самим императором, отражала его собственные мысли. И в последующем российский самодержец действовал в этом нетрадиционном для феодального монарха направлении, а его деятельность в конечном итоге способствовала обновлению, корректировке и видоизменению целей и задач коалиций. Не будем прибегать к цитированию других подобных материалов русской дипломатии того периода — их можно найти в изобилии. Важно отметить, что либеральная окраска и освободительная направленность как раз способствовала конечному успеху российской внешней политики в борьбе с Наполеоном. Можем привести мнение А. Н. Ше- бунина, почти забытого ныне, но очень толкового исследователя общественных процессов в Европе. Вот как, например, он оценивал деятельность в 1813 г. Г. Штейна, уполномоченного российского правительства, сыгравшего исключительную роль в развертывании антинаполеоновского движения в германских землях: «Штейн, окруживший себя либеральными немецкими публицистами, наводнил Германию их памфлетами и редактировал общие манифесты союзников, в которых все немцы призывались к восстанию во имя единой и свободной Германии, обещалось конституционное устройство, а за французским народом признавалось право на независимое существование в «законных границах». Лозунгом коалиции объявлялось обеспечение «независимости всех народов Европы»115. Прежде чем французский полководец стал терпеть поражения на полях сражений

«Огонь с четырех углов или пятеро братьев»

(Наполеон Бонапарт делит Европу между родственниками)

Гравюра неизвестного художника. Начало XIX в.

ГИМ

коалиция победила его в идеологической сфере. В этом несомненно прослеживается ведущая роль русской дипломатии и имеется значимая заслуга российского императора. Не случайно достаточно беспристрастный историк, каким являлся А. Е. Пресняков, анализируя в целом общественные настроения в Европе, констатировал, что они — «главный союзник Александра в освободительной борьбе против Наполеона и французов; их сила увлечет правительство, сплотит коалицию, даст Александру почву для широкой общественной роли»116.

Конечно, никто не будет спорить с доминирующим в литературе выводом, что основной целью всех антинаполеоновских коалиций, открыто исповедовавших принцип легитимизма, являлась защита феодальных порядков на континенте. Да и первоначально они складывались как антиреволюционные. Но историки доказали право на существование концепции преемственности революционных войн, признав термин «третья и четвертая коалиция». Трудно было бы ожидать, что кто-то без борьбы мог добровольно уступить суверенитет, власть, собственность, вековые привилегии, да и отказаться от давно устоявшегося образа жизни. Естественно «старый режим» без боя добровольно сдавать свои позиции не собирался, тем более, когда бурные события и процессы происходили на межгосударственном уровне, а в них оказались поневоле втянуты не только отдельные социальные слои или классы, а практически все народы. А вот по поводу первой задачи («стержневого направления»), сформулированного Н. А. Троицким, можно и даже нужно поспорить. Ведь все то, что им было инкриминировано коалиции («захват и грабеж новых земель», «господство в Европе») без всяких оговорок необходимо отнести в первую очередь к Наполеону, а отнюдь не к странам, участвовавшим в коалициях.

Коль, ограничились рамками Европы, а все монархи оказались представленными в виде международных бандитов (понятно, что престолы европейских государств не являлись обителью ангелов), то тогда надо признать, что на этом континенте в то время не было более беззастенчивого и удачливого «захватчика» и «грабителя» в международном плане, чем французский император. По этим показателям он безоговорочно опережал всех. С ним не мог сравниться ни один феодальный властитель. Его же конкурентов за обладание данными определениями можно охарактеризовать лишь как «скромниками». Да и объединялись они против Наполеона потому, что он, как более сильный и напористый, нарушал выработанные веками каноны «разбойничьего» поведения, не хотел жить «по понятиям» феодальной «старушки»-Европы, и все норовил кого-нибудь обидеть. Конечно, среди «европейских разбойников» хватало любителей «захватить» и «пограбить», но после 1815 г. они вынуждены были играть по правилам, разработанным «командой победителей» (руководствоваться не своим аппетитом, а появившимися нормами международного права), существовать иначе стало затруднительно. К тому же, называть «грабителями» большинство стран-победитель- ниц не очень-то корректно. Например, Россию. Разве в результате «грабежа» чужих территорий она получила сгоревшую Москву, разоренные войной центральные губернии, вконец расстроенные финансы? А вот во Франции даже перед отречением Наполеона баланс бюджетных расходов и доходов был почти положительным, а государственный долг ничтожен, и это — именно вследствие систематического ограбления Европы (по словам А. С. Пушкина Наполеон «налагал ярем державный...на земные племена») в пользу французской казны117. Ведь союзники (в том числе и русские войска) Париж не разграбили и не сожгли, капиталы частных лиц и наличность Французского банка не тронули, даже ценности Лувра (свезенные из ограбленных Наполеоном стран) остались в неприкосновенности! Не случайно русский историк А. К. Джи- велегов следующим образом оценивал цветущее государственное хозяйство Франции: «В 1815 году после стольких страданий, истерзанная двумя нашествиями, истекающая кровью, обезлюдевшая Франция была все-таки самой богатой страной в мире»118. Да и налогов французы платили в три раза меньше чем, скажем, англичане. Д. Ливен привел такие цифры: в 1803 г. средний француз платил 15,2 франка, а к примеру голландец, выкладывал (фактически в пользу того же Наполеона) 64,3 франка119. Что же касается «господства в Европе», то тут все предельно ясно и даже спорить бессмысленно: до 1812 г. почти весь континент находился под Наполеоном! После него в XIX столетии уже не существовало даже единоличного лидерства какого-либо государства в Европе, ни одна из великих держав уже не была в силах реально играть эту роль (в лучшем случае лишь претендовать на нее). Чересчур сильна оказалась межгосударственная конкуренция, речь могла идти только о сферах влияния и то через систему союзов. Полагаю, нельзя задним числом обелять или одобрять чужие прегрешения, впрочем, так же, как и скрывать свои.

Н. А. Троицкий, рассматривая результаты окончательной победы коалиционных сил исключительно как негативные, бичуя при этом в первую очередь царизм («хозяин крупнейшей феодальной державы мира»), делает сравнение с действиями французского императора (наследника революции) и считает, что они «были неизмеримо прогрессивнее всего содеянного антинаполеоновскими коалициями» (признавая, однако что «диктат Наполеона не был для европейских народов благом»). В целом как положительное явление он отмечает, что «Наполеон стремился к европейской интеграции, которую он сам деспотически контролировал бы, но, как бы то ни было, толкал он Европу вперед, к современным ценностям, унаследованным от Французской революции, а не назад, в дореволюционное средневековье». В этих словах можно даже услышать намек на мессианскую благодать в прогрессивной роли Наполеона и сквозит явное сожаление о том, что французский император в итоге оказался в проигрыше. Далее, Н. А. Троицкий приводит и творчески развивает две фразы К. Маркса, что действовал он «наполовину не так деспотически, как имели обычай поступать те князья и дворяне, которых он пустил по миру», да и «легче переносить деспотизм гения, чем деспотизм идиота», каковых среди правителей мира тогда (впрочем, и теперь тоже) было очень много»120. Размышления Маркса на тему деспотизма и прогрессивности вполне понятны, так же, как понятна логика его построений. В свое время он пытался доказать, что новый общественно-экономический строй прогрессивнее и лучше старого. С ЭТОЙ точки зрения Наполеона следовало оправдать хотя бы как противника феодализма, расчищавшего путь к более передовому общественно-политическому строю — капитализму. Но после Маркса мир переменился, изменились и наши представления на многие, казалось бы, неизменные вещи. Все меньше остается понятий, которые бы сохранили свой изначальный канонический смысл. В том числе не так однозначно стали трактоваться такие понятия, как «прогресс» и «цена прогресса». Оказалось, что сам по себе «прогресс» (следовательно, и его цена) может нести не только положительные, но и побочные отрицательные моменты.

Одни и те же мысли в различные эпохи звучат по-разному. Мне, как читателю, поневоле сразу приходит на память (поскольку Троицкий сравнивает прошлых и нынешних правителей) один современный американский деятель, обличенный президентскими полномочиями, пославший американских парней в Ирак и Афганистан защищать идеалы демократии. В нашем мире вновь становится модно вразумлять заблудших с помощью силы. Поэтому я и задаюсь марксовым вопросом: он гений или идиот? Ведь «общечеловеческие ценности» западной демократии никто не назовет реакционными, напротив, все будут утверждать, что они как раз подпадают под прогрессивные понятия. Откуда же берутся силы им сопротивляться? Да и с точки зрения прогресса США даже сравнивать не невозможно с азиатскими государствами, по всем показателям американская демократия — «самая передовая демократия в мире». Только вот каково сегодня афганцам и иракцам (привычных к своей восточной деспотии) выносить деспотизм американского .... (тут затрудняюсь выбрать одно из двух слов: гения или идиота? Пусть каждый сделает этот выбор самостоятельно). Полагаю, простые люди в этих странах не особенно задумываются, но чьей воле их «нагибают» ради будущей демократии, поэтому и везут оттуда в цинковых гробах американских парней. Также и в начале XIX в. не слишком не задавались над подобными вопросами простые крестьяне в горах Испании, в полях России и в других местах Европы, поэтому там и гибли французские солдаты. Духовное насилие вызывает такое же противодействие, как насилие физическое.

Что же до мнения Троицкого. С одной стороны, похвально — он не изменяет формационному подходу в оценке глобальных явлений истории. Но если посмотреть с другой стороны — он стал явным заложником марксистских постулатов, оговоримся, не самых худших при объяснении исторических процессов. Поэтому попробуем задать несколько вопросов и проанализировать их. Даже не будем обсуждать актуальную сегодня проблему из теории борьбы общественно-экономических формаций, почему «передовой» социалистический строй (а история давала ему шанс в отрезок из 70 лет) так и не победил отвратительный и сладко загнивавший капитализм. Если вернуться к формационному противостоянию начала XIX столетия, то можно поставить следующие вопросы. Если Франция являлась тогда передовой капиталистической страной, а сам Наполеон олицетворял прогрессивные идеи (в военном деле уж точно — самые новаторские и передовые), то почему, в столь короткие сроки, идя от победы к победе и добившись господства в Европе, его «звезда» так быстро закатилась? Какая такая социально-политическая сила позволила ему «вырвать поражение из рук победы»? Если капитализм более прогрессивный строй, чем феодализм, то почему буржуазная Франция, находясь в зените своей военной славы, в конечном итоге потерпела поражение от дряхлеющих феодальных монархий Европы? Может быть, прогрессивный европейский капитализм на какой-то период заблудился в дебрях времени? Или имперское бремя для Наполеона оказалось непосильным? Отвечая на поставленные вопросы, сразу можно предположить, или европейский феодализм еще не исчерпал свой потенциал (смог же он одолеть в итоге одного из лучших полководцев в мировой истории), или что-то тогда было не так в буржуазной «консерватории» наполеоновской империи. Думаю, в такой постановке оба предположения правомочны.

Во французской литературе встречается утверждение одного из самых маститых в прошлом биографов Наполеона известного историка и члена Французской академии Л. А. Тьера. Он, говоря о 18-м брюмере, заметил, «что по способу, как человек овладевает властью, можно судить, как он ею будет пользоваться»121. Как известно, Наполеон Бонапарт взял власть при помощи воинской силы или посредством государственного переворота, роялисты бы сказали — путем грубой узурпации. Поэтому даже не появляется тема для дискуссий, как узурпатор стал императором. Механизм этого хрестоматийного явления (как проявления бонапартизма) — построение института единоличной власти на развалинах предшествующих либеральных и демократических учреждений, неоднократно описан и поэтапно разобран в исторической литературе. В данном случае вполне закономерно может возникнуть другой вопрос, связанный с очень быстрой эволюцией честолюбивого генерала с революционным прошлым — почему сын бедного корсиканского дворянина, став французским императором, так старался адаптировать себя и свою империю к рамкам старой феодальной Европы? Как-то уж очень быстро забылся один из главных лозунгов французских революционеров — «Смерть королям!» Как не крути, а провозглашение империи — это возврат к монархической (наследственной) форме правления, больше свойственной феодализму, а отнюдь не капитализму*. Три родных брата, сын и шурин по его назначению стали королями* (и даже менялись тронами по его приказу), пасынок — вице-королем, & ІЗ 1

л! Г’ Ящі- v /ж' * Mg' і;.**- А ш Г, ft- зд^ИИЩНЯріВиИД|И|ИИр|И|^И

нН [в Щ Наполеон, окруженный знаменитыми людьми своей эпохи. Литография Морэн-Лавиня по оригиналу В. Адама. 1836 г.

ГИМ

маршалы — герцогами и князьями, а германские курфюрсты и герцоги, доказавшие свою преданность императору, по его распоряжению и из его рук удостоились королевской короны. А активная семейная матримониальная политика Наполеона — брачные альянсы его родственников с августейшими коронованными особами, потомками древних домов Германии и Италии?" А повторный брак Наполеона на австрийской зрц-герцогине Марии-Луизе? Что это, как не явная попытка войти на равных в семью феодальных европейских государей, а также откровенное желание стать родоначальником новой легальной династии правителей европейского континента? А сколько сил французская дипломатия потратила на то, чтобы титулы самого Наполеона были признаны всеми континентальными государствами, хотя чаще всего это происходило после побед французского оружия. Если же открыть биографические справочники, то без особого труда можно заметить, что подавляющее число французских генералов и высших гражданских сановников того времени получили (отнюдь не по происхождению) титулы баронов и графов империи в 1808—1814 гг. Не подсчитывал, но интуитивно можно предположить, что баронов и графов во Франции в тот период было больше, чем в России. А ведь феодальное титулование явно нарушало провозглашенный революцией принцип «равенства» — новое дворянство поднималось над простыми гражданами. Да и другие, некогда популярные лозунги («война дворцам», «смерть аристократам») были полностью преданы забвению. Бежавшие от ужасов революции «недорезанные» французские дворяне охотно принимались Наполеоном на службу, особенно на придворную. Ему явно льстила сама мысль, что его будут окружать тесной толпой носители старинных аристократических фамилий, занимавших почетные первые места в летописях королевской Франции*. Уже став пожизненным консулом французский полководец отказался играть роль президента на американский манер, а сразу завел Консульский, а затем и Императорский Двор, его престали называть «гражданином Бонапартом» и уже именовали Наполеоном Бонапартом, а затем появилась всем известная императорская монограмма с его инициалами «NB». А Двор Наполеона был самым дорогостоящим в Европе (не чета весьма скромному Двору российского императора) и перещеголял блеском, великолепием, роскошью и пышностью даже расточительных Бурбонов. Одна коронация 1804 г. чего стоила! Она затмила все предшествующие подобные церемонии, и смею предположить, до сих пор является ориентиром для современных презентаций нуворишей и самого разного уровня торжественных мероприятий, от государственных до международных.

Значит, для «коронованного представителя восторжествовавшей революции» были все же весьма привлекательные моменты в феодализме, если он восстановил не только католическую церковь, но и придворный этикет, копировавший обычаи королевских дворов, создал новое имперское дворянство и, по сути, ввел феодальную иерархию в своем государстве (титулы как часть системы). Ведь Наполеон подражал не только античным идеалам императорского Рима, но и старался отождествлять свою империю с державой Карла Великого, а себя позиционировать как его духовного наследника122. Еще бы — пятнадцать лет почти непрерывных войн и в итоге — мощнейшая европейская империя, сколоченная одним человеком! Это ли не величие? Такое под силу лишь великому человеку! Украшенный роскошной мишурой показной фасад наполеоновского цезаризма имел вполне осязаемые политические цели. Именно поэтому кто-то из современников Наполеона называл его (как называют и сейчас) великим человеком, а кто-то — «гением ада». Безусловно, французский император пытался влить новое вино в старые меха. Крутой поворот от республиканских принципов в сторону старорежимных механизмов был попыткой изменить форму существования при сохранении прежнего содержания, наложить на республиканские учреждения монархический отпечаток, придать новому порядку большую устойчивость. При этом было бы конечно странно не заметить объективную антифеодальную направленность многих его действий. Наполеон как наследник революции в подвластных и подконтрольных его империи странах действительно стремился дать политическую и общественную организацию, соответствующую государственному и правовому устройству Франции. Но для чего и почему он это делал? Из-за сочувствия угнетенным и обездоленным или же ради прогресса? В данном случае им, как прагматиком, преследовалась вполне конкретная и откровенная цель — унифицировать и прочнее привязать всю Европу к постреволюционной Франции, а в итоге создать единую европейскую империю под своим скипетром, а весь континент превратить в захваченный для французской промышленности рынок. В первую очередь он стремился максимально использовать людские ресурсы европейских народов (в качестве пушечного мяса) и безжалостно эксплуатировать экономику подвластных территорий (своего рода экономические колонии) исключительно в интересах своей империи, все ЭТО для утверждения тотального господства Франции на континенте*. В целом — универсалистский вариант объединенной Европы, осуществляемый военной силой. Это ли не вооруженный грабеж? Я уже не говорю об огромных контрибуциях, конфискациях, реквизициях, поборах, принудительных займах, секвестрах, о содержании войск за счет местного населения подвластных стран, о постоянных территориальных приращениях к наполеоновской империи до 1812 г., о свозе культурных ценностей и исторических памятников в Париж ит. п.123 Уж кто-кто, а бывший бедный лейтенант артиллерии, добившийся провозглашения себя императором всех французов, обеспечил свое финансовое благополучие, получил в свои руки власть, а затем упрочил ее над всем континентом посредством хорошо организованного военного экономического грабежа в европейском масштабе. *

* *

Но на всякое действие рано или поздно возникает противодействие. Каждый завоеватель внезапно обнаруживает, что победы не бесконечны, у них есть предел. Как метко заметил в свое время Ш. М. Талейран: «Со штыками можно все сделать, но на них нельзя сидеть». Создание коалиций в XIX столетии и являлось прямой реакцией на неординарные и решительные силовые действия (продолжение политики «революционной экспансии») столь непредсказуемого политика и полководца как Наполе он. По мнению специалиста по истории Франции А. В. Ревякина, страны антифран- цузской коалиции в ходе революционных и наполеоновских войн были вынуждены пересматривать свои внешнеполитические цели: «Постепенно сама Франция, перейдя от обороны к активной внешней экспансии, а затем — к борьбе за господство в Европе, стала угрожать независимости и территориальной целостности европейских государств. Поэтому в их политике на первое место вышли оборонительные задачи. Озабоченные прежде всего собственной безопасностью, европейские монархи заметно охладели к судьбе Бурбонов». Главной же целью союзные державы «провозглашали стремление восстановить баланс сил в Европе, нарушенный «чрезмерным честолюбием французского правительства и превышающим всякие соображения влиянием, которое оно стремится себе присвоить»124.

Без всякого сомнения, члены коалиции не забывали о собственных корыстных интересах, многие старались застолбить свою долю в будущем разделе Европы, некоторые в целях самосохранения вступали в сепаратные сделки с противником (это — уязвимые места существования любой коалиции). Но каждое государство на континенте в отдельности было слабее наполеоновской Франции и не обладало такими амбициями и аппетитом к чужим территориям, какие присутствовали у французского императора, поэтому из-за соображений обороны рано или поздно вынуждено было примыкать к коалициям. Причем, любое государство должно было хорошенько и не раз просчитать последствия своего решения, ведь они могли быть самыми печальными. Процитируем фразу из письма мая 1812 г., которое Наполеон написал русскому послу во Франции князю А. Б. Куракину: «Горе тому, кто разойдется со мною, или кто образует коалицию против меня. Сугубое горе их престолам, ибо они превратятся в прах»125. Это помимо многих обвинений и угроз в адрес Александра I и России. Большинству же европейских монархов французский император мог и не писать что- то подобное, они и так, без всяких угроз очень хорошо знали и понимали намерения Наполеона. Перед их глазами стояли судьбы многих носителей корон, оставшихся по воле императора Франции без своих владений. Тезис «Кто не с нами, тот против нас» работал на запугивание безошибочно. Поэтому очередь желающих вступить в коалицию была не велика, она стала постепенно выстраиваться лишь в 1813 г. Также по этой причине можно полностью согласиться с мнением А. Н. Пыпина, которого никак нельзя заподозрить в симпатиях к российской монархии. Александр I, полагал он, «мог не без основания говорить, что война велась за независимость и права народов и за политическое достоинство России»126. С этой точки зрения рассмотрим только участие России (не рассматривая ее союзников) в упомянутых уже III и IV коалициях 1805—1807 гг. Не будем ходить по дебрям альтернативной истории, но все же умозрительно предположим, что Россия в этот период оказалась бы нейтральной. Чтобы произошло бы с Австрией в 1805 г. после капитуляции ее войск в Ульме? Вся территория государства оказалась бы открытой для победного марша наполеоновских орлов в любом направлении. Австрийцы при наличии хорошо известного историкам шаблонно мыслящего и неуклюжего Гофкригсрата вряд ли бы смогли организовать достойное сопротивление. Хотя французская империя сразу не смогла бы «заглатить» бы все австрийские владения (могла подавиться), но условия мирного договора, подписанного в Пресбурге, оказались тогда бы совсем иными, когда русские войска еще находились в Австрии и Наполеон спешил закончить переговоры, чтобы вывести Австрию из игры. Можно с полной уверенностью предполагать, что в распоряжении императора Франца I, остались бы крохи от бывших у него земель и населения. Что произошло бы с Пруссией без русской военной помощи, когда исход франко-прусской кампании 1806 г. решился с ошеломляющей для современников быстротой при Иене и Ауэрштедте. Наполеон стремительно разгромил недавно кичившихся своими прошлыми победами пруссаков, а по прошествии каких-то трех недель были заняты почти все крепости, исключая Данциг и Кенигсберг? Тут можно даже долго не рассуждать — после полного разгрома своей армии Пруссия, не помоги ей Россия, просто перестала бы существовать на карте Европы. Причем, Пруссия в 1806 г. наступила на те же грабли, что и австрийцы в 1805 г., когда, не дождавшись подхода русской армии, прусские войска двинулись вперед против французов.

Если же вернуться к реально происходившим событиям в 1806 г., то надо сказать, что ситуация для России складывалась очень не простая. Сразу же после сокрушительного поражения пруссаков трое «молодых друзей» императора (А. Чарторыйский, Н. Новосильцев, П. Строганов — их называли «неразлучными»), обеспокоенные возможным крайне неблагоприятным вариантом развития событий (опасались восстановления Польского королевства под скипетром Наполеона или его брата, а также и иноземного вторжения), 11 ноября 1806 г. подали императору общую записку. В ней они предлагали «великие и сильные меры, мудро продуманные и с возможною скоростию в исполнение проводимые»127. Какие там завоевательные планы! О них даже речи не шло. Записка начиналась словами: «Россия в опасности, в опасности великой, необыкновенной». Налицо возникла прямая угроза потери собственных территорий. Мало того, правительственные крути явно не были уверены в том, что русские войска смогут оста- й А ? k 1 51

?| , у і I ч ”1 а HI % № 1Щ 1 w і Кампании 1806-1807 годов.

Медальеры Б. Андрие, Л. Жале.

Франция. Бронза.

ГИМ

новить победную поступь наполеоновских войск — в 1805 и 1806 гг. армии анти- французских коалиций терпели от французской армии просто катастрофические и невиданные поражения. Власть боялась, что кошмар Аустерлица, Иены и Ауэрштедта повторится в очередной раз128. Именно этим можно объяснить появление манифеста 30 ноября 1806 г. «О составлении и образовании поместных временных ополчений или милиции», численность которых должна была составить 612 тыс. чел/, а также Указа от 13 декабря 1806 г. «О обязанности духовенства при составлении Земского войска или милиции, и о чтении по церквям сочиненного Синодом по сему случаю объявления»129. Верующих призывали содействовать ополчению, а во всех церквях Наполеон провозглашался антихристом, лжемессией, вероотступником («проповедовал алкоран Магометов»), гонителем веры и «тварью... достойной презрения», который «в исступлении злобы своей угрожает свыше покровительствуемой России вторжением в ее пределы». В целом, в своем рвении церковные толкователи не пожалели красок для негативной политической сакрализации образа врага, ему приписывались страшные преступления и небывалые кощунства, которые должны были воспламенить религиозные чувства низших сословий. Хотя, в данном случае, надо сказать, власти чрезмерно перестарались «вусилиях великих и твердых» — сбор ополчения оказался мероприятием излишним и почти бесполезным*. Но сам по себе «государственный» испуг был закономерен. Два таких предшествующих печальных сценария (австрийский и прусский) не устраивали Россию. Вполне очевидно, что в 1805—1807 гг. русские войска в Австрии и Пруссии защищали подступы к собственной территории и их действия в целом носили даже по тактической направленности (чаще всего им приходилось отступать) оборонительный характер. В данном случае Россия преследовала определенные цели (спасения «обломков» прежней Европы) и стремилась не допустить распространения пожара войны к своим границам. Здесь уместно привести конспективные записи В. О. Ключевского, характеризовавшего внешнеполитический план России 1804 г. «для борьбы с всемирным завоевателем»: «Это — программа века. Под видимой отвлеченностью — ее реальный интерес, в котором смысл 3-й и 4-й коалиций: Россия боролась за Германию, чтобы предупредить борьбу за себя, в 1805 и 1807 гг. хотела предотвратить 1812-й год»1. Целевая внешнеполитическая направленность у России в этот период была очевидна.

Весьма интересна и реакция на события 1805—1806 гг. дворянского общества. Например, официальная точка зрения приподнесла публике сражение под Аустерлицем как поражение наших союзников — австрийцев, а русские просто были вынуждены, в силу заключенного мира между Францией и Австрией, всего лишь вернуться в Россию. Конечно, истинный масштаб этого события вскоре стал известен от очевидцев. Общество, привыкшее и воспитанное на победных войнах Екатерины II, сначала испытало психологический шок, но затем с энтузиазмом встретило побежденного монарха в Петербурге. Это был общественный аванс императору — от него ждали активной внешней политики. Вот как прокомментировал эту ситуацию современный историк В. С. Парсамов: «Александр I чутко уловил эти настроения. Он понял, что в глазах дворянства его погубит не поражение, а мир с Наполеоном». Именно поэтому твердо было решено продолжить войну и Александр Павлович перешел «от либеральной военной фразеологии к патриотической»2.

Честно говоря, возникает вопрос, что русские захватывали в 1800 г., в 1805 г., 1806 г., 1807 г. 1812 г. или позднее до 1815 г.? В историографии присутствуют слишком полярные точки зрения, начиная от дон кихотства русского самодержавия и его стремления к роли «арбитра Европы» и до захватнических имперских планов или 1

Ключевский В. О. Неопубликованные произведения. М., 1983. С. 256. 2

Парсамов В. С. В. А. Жуковский и Аустерлиц («Песнь барда над гробом славян- победителей» в историческом контексте) // Известия Саратовского университета. 2007. Т. 7. Серия История. Международные отношения. Выи. 2. С. 55.

из

желания стать «жандармом Европы». Пусть хоть кто-нибудь попытается объяснить, что же Россия хотела присвоить себе? Голландию? Италию, или только Пьемонт? Неополитанское королевство или Швейцарию? Пруссию или Австрию? А может всю Германию? Это те страны, в которых действовали русские войска в период нахождения в коалициях. Что же они там старались «отхватить»? А если «не поживились» ничем, то почему? Ну, не может никто толком ответить. Но, при этом, многие пытаются инкриминировать России в те периоды захватнические планы. Как раз эти обвинения беспочвенны. Поскольку, в отличие от других, она имела территориальную достаточность и могла позволить себе думать не только о себе, но и о континенте в целом. Да и как Россия могла поживиться за счет других? В то время Российская империя в Европе граничила с Швецией, Пруссией, Австрией и Турцией. Приращения же были возможны и целесообразны в первую очередь за счет сопредельных стран. В той или иной степени она состояла со всеми своими соседями (в разное время) в союзнических отношениях, направленных как раз против Наполеона. Как же у союзников можно было отнять территории в свою пользу? Особенно декларируя такой захват! Никто из них за просто так на такое бы не пошел. Да и России портить отношения с ними из-за каких-то пограничных территорий не было ни какого резона, или выгоды. Наоборот, она была крайне заинтересована, чтобы эти страны проявляли солидарность и сражались вместе с ее войсками против Наполеона. Правда, с Оттоманской империей русские воевали с 1806 г., но эта война началась не по инициативе России (вот ее-то уж точно не хотели), а была спровоцирована французами и турками. Конечно, следует оговориться, что в российских имперских кругах в разное время до 1807 г. рассматривались планы присоединения или упрочение русского влияния на Мальте, Ионических островах, части Далмации. Но именно присоединения, а не захвата, так как эти территории уже не принадлежали мальтийским рыцарям или Венеции, а за эти территории тогда велся спор между великими державами (Францией, Великобританией, Австрией). России это было бы очень важно для развития флота (тогда он находился в слабом состоянии) и для расширения своего военного присутствия на стратегически важных пунктах — Балканах и Средиземноморье. Но и этого не произошло. В этом регионе имелось крайне мало русских сил, поскольку это направление не рассматривалось как первостепенное, основные действия разворачивались в Европе. Именно на континенте оказались сфокусированы главные имперские интересы России, а там она действовала как государство-альтруист, не выдвигая никаких территориальных претензий к соседям, а только принимая их притязания на новые земельные приобретения.

Думаю, нет необходимости идеализировать или сознательно рисовать внешнюю политик} России в негативных тонах. В тех условиях она была оптимальной и стратегически продуманной, мало того, она отвечала тем задачам, которые стояли перед державой. Да, среди ближайшего окружения императора мы не найдем херувимов, и госу дарство являлось по сути феодально-крепостническим, другого тогда не могло быть. Отсюда и методы (хотя многие из них являлись передовыми и либеральными), которые противопоставлялись и использовались против постреволюционной Франции. Да и русский внешнеполитический курс трудно сравнивать с внешней ПОЛИТИКОЙ СОЮЗНИКОВ по коалициям. Каждое государство на передний план выставляло собственные приоритеты и задачи. Например, даже у таких крупных европейских партнеров России, как Австрия и Пруссия главной задачей было простое выживание в условиях постоянного соприкосновения с агрессивной наполеоновской Францией. Отсюда проистекало откровенно наплевательское отношение к интересам всех других стран и эгоистическая забота лишь о собственной безопасности. А без наличия, кстати, крупной и сильной России их (как и многие мелкие страны) давно бы съел молодой хищник, с отменным аппетитом — буржуазная империя Наполеона.

Можно рассматривать с этих позиций и деятельность других участников коалиций, хотя корыстные интересы зачастую преобладали у многих из них. И судить их надо по меркам существовавших в то время в Европе политических моральных императивов — что считалось хорошим, а что плохим; что справедливым, а что — нет. При этом не стоит также забывать, что значительная часть европейского населения наиболее оптимальным считала тогда монархический способ правления. Социологические опросы тогда не проводились, но полагаю, уж больше половины, мыслило именно таким образом. И разве можно назвать несправедливой борьбу с Наполеоном пьемонтского, неаполитанского, португальского королей, изгнанных французами из своих владений? Возможно, моральный облик и личные качества каждого из них оставляли желать лучшего. Но в данном случае, их главная «вина» состояла лишь в том, что они родились в августейших семьях и наследовали троны. Да, они еще не доросли до освоения основ марксизма, следовательно, и не понимали своей реакционной классовой сущности. Но при этом французы несправедливо поступали не только по отношению к королям, но и к их подданным. Даже если оценивать эти факты с точки зрения марксистских постулатов, ведь не народные же массы высказали свое недоверие к своим властителям, с тронов их выгнали пришлые чужеземцы, иными словами они попрали права и оскорбили национальные чувства всего населения. Борьбу же этих монархов-изгнанников в союзе с другими странами против Наполеона, историк- марксист оценивает как антипрогрессивную и реакционную. Жаль, что нельзя дать совет уже ушедшим из жизни королям: как встретишь на пути международного разбойника (бывшего революционера), не сопротивляйся и отдай все, иначе потом прилепят ярлык реакционера!

Если уж говорить о завоевательных планах в начале XIX в., то необходимо четко понимать, что «зеленый свет» им дал в 1807 г. Тильзитский договор, когда два императора (французский и русский) поделили Европу на две неравные зоны, или сферы влияния. Эти два императора и выступали в тот период в роли агрессоров. Влас телин Запада Наполеон получил возможность разобраться с Испанией. А его партнер Александр I, фактически по совету французского императора, решил наказать Швецию, поскольку ее король Густав IV Адольф (кстати, его бывший союзник) ненавидел Наполеона и дружил с Англией. Заодно российский император намерился за это у Швеции забрать себе Финляндию. Причем русские войска перешли границу, строго говоря, без формального объявления войны* Это как раз были заранее и четко спланированные завоевания. Испанской авантюре Наполеона даже трудно подобрать определение типа «государственный переворот», «вмешательство во внутренние дела», или «агрессия». Да и как квалифицировать акт, когда приглашенные на французскую территорию в Байонну испанский король и его наследник были интернированы, подписали отречение от престола, а затем на испанский трон был посажен старший брат Наполеона Жозеф. И этот прогрессивный антифеодальный акт испанцы почему-то встретили отнюдь не радостно, а взялись за оружие. Что тут можно сказать! Отсталые люди! Причем историки сходятся во мнении, что оба интернированных представителя испанских Бурбонов были личности малоприятные и несимпатичные*. Видимо, недальновидным испанцам французы и их ставленник Жозеф не понравились больше, чем собственный король и его сын, или же они решили, что такие «плевки» в их сторону непозволительны даже великому полководцу-императору. На Севере Европы финны почему-то тоже сначала развернули партизанскую войну против русских войск (видимо, плохо понимали прогрессивность Континентальной блокады против Англии), свидетелями чего стали многие офицеры и генералы русской армии (например, будущий партизан Денис Давыдов).

К чести тогдашней России, необходимо сказать, что дворянское общество порицало войну со Швецией, считало ее несправедливой, а многие офицеры старались побыстрее перевестись из Финляндии на театр военных действий против турок*. Правда, Александр I смог договориться с местным дворянством и успокоить горячих финнов, даровав им конституцию в 1809 г., а по юридическому положению Финляндия приобрела статус самостоятельной автономной единицы в составе Российской империи. Русский монарх признал нового испанского короля Жозефа, так же как французский император признал присоединение к России великого княжества Финляндского. Но, то что эти два эпизода были по сути актами агрессии, не вызывает никаких сомнений. Напомним, что Россия тогда не входила в состав какой-либо коалиции, а напротив как раз являлась союзником Наполеона. Не оправдывая позицию Александра I, впору вспомнить поговорку: «С волками жить, по-волчьи выть». *

* *

Исследователю просто трудно не заметить оборонительный характер со стороны коалиций в ходе наполеоновских войн. Один из самых талантливых военных историков в мире Д. Чандлер в свое время попытался оценить ответственность Наполеона как зачинщика войн. Признавая в целом эту проблему очень сложной, исследователь пришел к следующим выводам: «За исключением случаев с Португалией (1807), Испанией (1808) и Россией (1812), обычно вначале на него нападали. Однако нельзя отрицать, что многие из этих нападений в конечном счете были спровоцированы самим императором в военных и пропагандистских целях»; «столь же справедливо можно утверждать, что Наполеон был жертвой поколения, стремившегося к войнам, и то, что он был «человеком крови», ответственным за огромный пожар войны, пылавший в Европе так много лет»130. Выводы такого авторитетного специалиста, как Чандлер явно противоречат базирующимся на наполеоновской легенде мифологическим построениям о миролюбии французского императора.

Что-что, а создавать врагов, даже когда их не было на горизонте, Наполеон умел всегда. При этом стоит расширить список «нападений»

Сабля парадная офицерская легкокавалерийская в ножнах первого консула Франции Я. Бонапарта, полученная им за Египетскую экспедицию. Франция. 1800 г.

ГИМ

Д. Чандлера. Еще до прихода к власти, будучи простым дивизионным генералом, Бонапарт спланировал и осуществил в 1798 г. без объявления войны и без всякого casus belli экспедицию в Египет. Первоначально он предложил Директории (вместо высадки в Англии) два варианта: напасть на Ганновер или овладеть Египтом. Остановились на последнем, откровенно авантюрном проекте. С точки зрения геополитики, это был очень перспективный шаг — захват Египта блокировал один из путей в Индию и создавал в будущем угрозу британским колониальным владениям в Азии. Но вот с точки зрения осуществимой политики и достижения реальных результатов — химерический. В первую очередь эта экспедиция увеличивала число врагов Франции (их, видимо, не хватало). Ведь египетские мамелюки, находившиеся под властью Турции (тогда союзницы Франции), никакими узами не были связаны с Великобританией и им не было ни какого дела до того, что творилось в Европе, а уж с французами они и подавно воевать не собирались. Фактически же, Франция в конце XVIII века лишала себя крайне необходимой для действий в Европе 40-тысячной армии с одним из лучших своих генералов (кстати, в то время, когда Наполеон воевал в Египте, войска

А. В. Суворова заняли завоеванную им Италию). Конечно, удар по Египту не мог оставить англичан равнодушными. Хотя они в то время и не использовали сухопутный путь в Индию через этот регион, но их крайне обеспокоил захват Мальты, а также возможность использования Египта как французского плацдарма для дальнейшего проникновения в Азию в будущем. Армия Наполеона достаточно легко захватила Египет, а прозевавший экспедицию английский флот затем достаточно легко уничтожил при Альбукире французскую эскадру, тем самым отрезав сообщение Наполеона с Францией. Дальнейшая судьба французов была предопределена, шансов удержаться в Египте у них не осталось. Это был лишь вопрос времени. Но зато Наполеон успел там опробовать прогрессивные методы: отменил отжившие феодальные установления и обычаи, социальные и религиозные ограничения (все наследие тирании мамелюков), способствовал оживлению экономики, даже стал издавать две газеты. Несмотря на это, французам приходилось периодически подавлять восстания темного и несознательного местного населения. Это лишний раз подтверждает правило — нельзя навязывать прогресс. Печальный финал экспедиции (но не для Наполеона) хорошо известен. Но вот только тот, кто должен был нести ответственность за ее провал, стал Первым консулом, а затем императором всех французов.

Мы же лишь подчеркнем, что использованные в 1798 г. методы ведения внешней политики неоднократно применялись затем Наполеоном и в период империи. Можем только пояснить и дополнить тезис Чандлера о провокационности действий французского императора. Это, когда одним росчерком пера те или иные территории вдруг присоединялись к Франции: внезапно голландцы, немцы или итальянцы узнавали из объявлений, что они уже вчера стали подданными совсем другого государства (фактически затем оставаясь там иностранцами). Военных действий не велось, французы без боя входили в города и устраивали свою администрацию. Все европейцы уже очень хорошо знали, что Наполеон неоднократно демонстрировал полнейшее пренебрежение какими-либо правовыми или моральными сдержками, когда речь шла о политических или экономических выгодах для его империи (следовательно, и для него). Но как на такие акции мирного захвата и имперское поведение должны были реагировать еще не присоединенные и не облагодетельствованные Францией ее соседи? Спокойно наблюдать и покорно ждать своей очереди, когда при следующей перекройке границ главный европейский режиссер территориальных переделов их осчастливит очередным своим имперским декретом о присоединении к Франции и по своему произволу передвинет пограничные столбы?* Политические действия и агрессивные акты Наполеона сами по себе являлись предостережением большинству законным правите лям, да и всем европейским династиям. Причем, без всякой посторонней агитации. Поэтому вполне можно понять Александра I, когда он в разговоре с французским послом А. Коленкуром заявлял: «У меня хорошие солдаты, мои подданные мне преданы, и мы все готовы скорее погибнуть с оружием в руках, нежели позволить, чтобы с нами поступили как с голландцами или гамбургцами»131.

А сколько еще прогрессивных деяний славного Наполеона можно вспомнить! Особенно похвальна его заботливость как о своих, так и о чужих подданных. Можно привести много чудных характерных фактов. Например, после подписания Амьенского мирного договора в 1802 г. (а при Наполеоне Франция жила мирной жизнью только с марта 1802 по май 1803 гг., все остальное время воевала) в единственный короткий мирный отрезок времени Бонапарт отправил на остров Гаити военную экспедицию (видимо, чтобы армия не забывала полученные на войне навыки) для приведения в покорность восставших чернокожих негров этой бывшей французской колонии и «для уничтожения правительства негров» во главе с Ф. Д. Туссен-Лувертюром. А всем известное отеческое либеральное отношение французского императора к собственной прессе — сколько газет оказались закрытыми? А как с помощью мелочной цензуры душилась малейшая самостоятельность? Правильно, нации нужно читать только одну официальную газету — «Монитор», остальные явно были лишними. А всякие там литераторы, типа мадам А. Л. Ж. де Сталь, подумаешь, баронесса и всемирно известная писательница, не понравилась первомулицу государства — получи мелочные придирки, высылку, изгнание. Да и то верно, нечего ей жить в Париже, да и вообще топтать французскую территорию, не заслужила. А расстрел не какого-нибудь герцога Энгиенского, а немецкого книготорговца Пальма? Тоже очень правильно, торгуешь не тем, что нужно Наполеону — получи свинцовый подарок в грудь. Перечень подобных актов великого и прогрессивного корсиканца имеет большое продолжение. При этом можно, конечно, не принимать во внимание мнение известного наполеоноведа Ж. Тюлара, который считал: «Военная диктатура Наполеона снискала не лучшую репутацию. История Франции не знает такой формы правления, которая могла бы соперничать с наполеоновской в подавлении интеллектуальной и духовной жизни страны»132.

Некоторым диссонансом, согласитесь, на фоне выводов Д. Чандлера звучит марксистский тезис о прогрессивности политики Наполеона (хотя по результатам он в целом справедлив). Ведь, по сути, он оправдывает захват чужих территорий, «революционную целесообразность» и прогрессивные революционные захватнические войны, хотя сегодня подобные акты порицаются даже левой «прогрессивной обще-

Наполеон Первый — император французов.

Гравюра ПІ. Ф. Леваше по оригиналу Г Верне. 1-я четверть XIX в.

ГИМ

ственностью» и противоречат нормам международного права. Прогресс, овеянный революционной романтикой, но основанный на культе военной силы, купленный кровью и чередой бесконечный войн. Хотя с точки зрения сторонников «вечно живого учения» это просто-напросто диалектика и никаких странностей здесь нет. Хорошо все, что служит делу революции и прогресса. Правда, в этой схеме выпадает и не звучит один важный момент — что же нужно было делать с ретроградами и реакционерами, выступавшими на стороне «Старого режима»? Понятно, судьба эксплуататоров марксистам не интересна, подумаешь, попали под гильотину или расстреляли несколько десятков тысяч дворян и их верных холопов, мешавших делу прогресса. В XX веке счет шел уже на миллионы и то ничего. Но историк не должен исходить из идеологизированных схем, выступать адвокатом или прокурором одного излюбленного им класса или одной «верной» теории. Надо хотя бы сделать попытку подняться над схваткой, абстрагироваться от личных, национальных и идеологических пристрастий и стараться с этих позиций судить и оценивать деятельность современников событий. А вот по поводу стоимости прогрессивности деяний Наполеона — по разным подсчетам в наполеоновских войнах Франция потеряла от 1

до 2 миллионов человек (хотя признаемся, «цифирь» в руках историков бывает лукавой)*, да столько же противники французского полководца. В целом этот прогресс (как и «карьера маленького капрала») Европе обошелся от 2 до 4 миллионов жизней, и это были, как правило, молодые люди. Всегда трудно взвешивать на чаше весов истории потери и приобретения. Пускай каждый решит — дорого это или приемлемо. Но это была цена и плата за кратковременное существование европейской империи, авантюрность целей которой изначально предполагала ее неминуемый крах. На этом фоне очень странной представляется позиция Троицкого. Ведь он готов возложить ответственность за постоянные войны начала XIX в. на те европейские страны, которые не имели желания подчиниться диктату Наполеона, он также готов оправдать принудительное объединение Европы под его скипетром с целью закрытия рынков ддя английской торговли, а фактически, идею всемирной монархии, как одно из главных средств борьбы Франции с Великобританией. Хотя надо признать, последняя идея, безусловно, была грандиозной (хоть и невыполнимой), она могла захватить любого марксиста, привыкшего мыслить категориями в мировом масштабе. *

* *

Что касается тезиса о Наполеоне, как первого интегратора Европы, то следует напомнить, что в то время не было экономической заинтересованности отдельных стран и территорий в объединении, а существовала только политическая воля одного человека, стремившегося создать силой штыков одну общеевропейскую империю. Этой воли (даже при наличии штыков) оказалась слишком мало. И именно навязывание этой воли с помощью военной силы привело к резкому взлету национализма и освободительных тенденций в большинстве стран Европы, что и стало в конечном итоге одной из причин крушения французской империи. Еще А. Н. Пыпин обратил внимание на то, что внесение французских законодательных норм в практику завоеванных территорий привело к странному, на первый взгляд, явлению, а именно: «Наполеоновское иго над Германией послужило для нее началом освободительного движения. Уничтожая политическую независимость целых стран, завоевание полагало для них зачатки независимости гражданской»133. Наполеон сам, своим бесцеремонным поведением взрастил и дал толчок национальному подъем} в Европе, что его и погубило, так как возникла мощная энергия сопротивления его имперским амбициям. По мнению С. Соловьева, в начале XIX столетия такие понятия, как «Наполеон, французская империя, — стали для Европы синонимами постоянной войны, постоянных завоеваний, постоянных территориальных изменений, не говоря уже о том, что каждая война, оканчивавшаяся успехом, завоеванием, порождала новую войну, усиливая обиду, увеличивая число обиженных, раздраженных. Франция осуждена была на постоянные войны, постоянные победы, что необходимо вело ко всемирной монархии; но основное начало европейской политической жизни состояло в недопущении такой монархии»134. Европа могла бороться с угрозой всемирной империи под началом Наполеона только традиционным путем создания коалиций. Это был единственный, но, может быть, не самый оптимальный механизм противодействия. Создаваемые поначалу коалиции терпели поражения одна за другой по самым разным причинам. Не будем подробно делать «разбор полетов» коалиционеров, скажем лишь, что корни этих поражений во многом произрастали из взаимного недоверия друг к другу союзных держав, преобладания собственных, а не солидарных, обще коалиционных интересов и отсутствия координации действий. Иными словами, неудачи происходили не только из-за мощи и военного искусства французов. Но, именно перманентная агрессивность Наполеона заставляла Европу с завидным постоянством каждый раз создавать очередную новую коалицию.

На заключительном этапе наполеоновских войн от французского императора, в силу проводимой им политики, в конечном итоге уже захотели избавиться не только феодальные монархи, но и европейские народы. Политические устремления Наполеона также способствовали тому, что частные интересы союзники отложили до времени ради достижения главной цели — убрать Бонапарта с политической арены Европы. В данном контексте уместно упомянуть, что объединительные тенденции возникли в Европе в начале XIX в., но также нужно подчеркнуть, что именно стремительно набиравший рост национализм возник как противовес наполеоновской модели силового объединения. Логично что, национализм взяли в союзники и использовали в своих целях силы «Старого режима» в борьбе против Наполеона. Такие в целом разнонаправленные тенденции как национализм и либерализм соединились для достижения своих целей под знаменем социального консерватизма. Вспомним, что и сегодня национализм достаточно прочно удерживает свои позиции даже в просвещенной и цивилизованной Европе, не говоря уже о других концах земного шара. Уместно также сделать акцент, что в итоге лишь по прошествию двух веков в Европе победила не наполеоновская модель, а идея добровольного и мирного (постепенного) объединения государств, сформулированная победителем Наполеона — Александром I. Тут

Рлзруіякіне bi'KMivmm мо«лгхги. ятности предположить, что от империи очень быстро остались бы одни руины*. За лакомые куски оставшегося без хозяина наследства передрались бы меж собой родственники, маршалы, сановники. В этой борьбе их бы поддержали слабо соединенные между собой отдельные области, а свою лепту внесли бы оставшиеся соседи. Конечно, романтики-мечтатели или поклонники Наполеона могли в грезах рисовать будущую Европейскую империю под скипетром Орленка, только вот шансов, даже минимальных, превратиться в Орла у сына Наполеона при таком раскладе не было бы. Освещенная средневековыми традициями формула «Король умер! Да здравствует король!» в данном Его высочество Франсуа Шарль случае не сработала бы. Не только потому,

Наполеон, король Римский. что избранный Наполеоном монархический

Гравюра А. Буше-Деснуайе по способ правления имел ахиллесову пяту —

оригиналу Ф. Жерара. момент престолонаследия. Здание, воздвиг-

1830—1840-е годы нутое императором, было шатким и мало ус-

ГИМ тойчивым. Его государство, напоминавшее

Римскую империю времен упадка, опиралось не на национальную энергию и силу народа, а на одну личность, поддерживаемую армией. Как свидетельствуют примеры истории, быстро созданные силой оружия и магическим авторитетом одного, даже великого человека, империи (а тем более многонациональные), так же мгновенно рушились из-за своей непрочности и внутренних противоречий. Это отлично осознавал и сам Наполеон. В конце 1812 г., узнав об обстоятельствах заговора генерала К. Ф. де Мале, французский император, по словам историка Андре Кастело, заявил следующее: «Если я умру, то наступит хаос. Я это отчетливо вижу. Рухнут троны и трон моего сына тоже, ибо я понимаю, что все сделанное мной пока еще слишком хрупкое»135. Хорошо, что история не знает сослагательного наклонения, гибель французской империи была предопределена экономическими, политическими и идеологическими факторами. Наполеон же отрекся от трона в 1814 г., а его сыну уже нечего было наследовать. Только в Наполеоновской легенде он остался Наполеоном II, а в ре альном мире жил и умер с титулом даже не Римского короля, а герцога Рейхштад- ского. *

* *

Необходимо в данном случае сделать еще одну ремарку — у феодальных держав коалиции не наблюдалось тогда заметного военно-технического отставания от французов. Ж. Тюлар привел внушительный список технических новшеств136, к которым Наполеон проявил полное равнодушие и не захотел их внедрять (посему данный автор сделал ему упрек в недостаточном внимании к вопросам модернизации вооружений)*. Военные успехи французского оружия начала XIX в. обеспечивались стратегией наступательных действий и маневренной войной, новой системой организации войск и штабной службы, а также применением передовой тактики на полях сражений. Но со временем противники Наполеона усвоили уроки от полученных поражений, смогли многое заимствовать в тактике и организации у тех же французов, модернизировать свои армии по французским образцам и найти противоядие наполеоновской стратегии сокрушения*.

Одной из объективных причин победы феодальной реакции стал тот факт, что капитализм во Франции и в Европе еще только вступал в фазу промышленной революции. Если во Франции произошла социальная революция из-за «прав человека» и она несколько десятилетий потрясала устои мирового устройства, то в Великобритании исподволь подготавливалась и зрела другая революция — промышленная137. Механизация производства находилась тогда на низком уровне почти во всех странах. Тон в этом процессе задавала не Франция, а Великобритания, и не зря эту державу называли «мастерской мира». Ее техническое и торговое превосходство являлось несомненным. В начале XIX столетия Франция занимала только третье место в мире по производству металлов, давая 60—85 тыс. тонн. Первое место по объемам тогда занимала Россия (163, 4 тыс. тонн), а затем Англия (156 тыс. тонн). Поэтому справедливым остается вывод, сделанный еще В. Н. Сперанским (одним из немногих специалистов в России в области экономики 1812

г.), о том, что «французская металлургия не могла конкурировать ни с русской, ни с английской», а также его тезис о французской промышленности в целом, что к 1812 г. «она не могла похвастать большим достижениями в освоении рынков европейских стран и едва успевала выполнять заказы для французской армии»138. По общим показателям наполеоновская экономика (при развитой военной индустрии) не намного опережала в своем развитии другие страны континента, в то же время, например, в хлопчатобумажной отрасли английская технология оставалась в четыре-пять раз производительнее французской. Во всяком случае, не было существенной разницы в уровне производства Франции, ска жем, с Пруссией, Австрией, Россией (имелись лишь социальные различия). Это обстоятельство облегчало борьбу коалиций с Наполеоном.

Отметим в данном контексте роль и двоякие последствия континентальной блокады*. С одной стороны, она, бесспорно, способствовала росту европейской промышленности при отсутствии английских товаров, хотя эта политика, направленная на ослабление Великобритании, способствовала еще большему ее упрочению. С другой стороны предпринимательские круги (за исключением разве, что контрабандистов) не только в Европе, но и в самой Франции чувствовали ненормальное положение в экономической сфере и желали восстановления стабильных межгосударственных торговых связей и путей сообщений*. Вся экономика Европы уже безмерно устала от войны и от деятельности главного генератора бесконечных военных конфликтов — Наполеона. Европейские деловые круги уже желали только одного — чтобы французский император сошел с политической сцены. И можно понять эмоции «пламенного» реакционера Ж. де Местра, когда в 1814 г. он, в силу своего мировоззрения, воздавал благодарность «Проведению, которое наконец-то прекратило сию гражданскую войну рода человеческого»139. В данном случае именно так он обозначил окончание длительной борьбы против Наполеона, имея в виду участие и победу в ней граждан всей Европы. Конечно, можно сделать весьма смелое предположение, что вся Европа была не права, воюя с Наполеоном. Но, думается, слишком у многих европейцев на тот момент имелись очень веские причины, чтобы с оружием в руках добиваться отрешения французского императора от власти.

О том, что во Франции (особенно среди нотаблей) давно зрело недовольство против императора, очень хорошо написал самый авторитетный сегодня французский на- полеоновед Ж. Тюлар: «Начиная с 1808 года буржуазия мечтала отделаться от своего «спасителя», который перестал ее устраивать, однако не решалась на изменения, способные ущемить ее интересы. Неблагодарность умерялась трусостью. Поражения наполеоновской армии стали наконец для буржуазии тем предлогом, которого она ждала долгих шесть лет. Нотабли были не в состоянии собственными силами свергнуть императора, они нуждались в помощи извне»140 Гибель французской империи была обусловлена многими факторами, но в немалой степени ошибками и политикой самого Наполеона. Окончательное падение построенного им имперского здания произошло не только в следствии военных успехов союзников. Очень важный вывод в свое время сделал Ч. Д. Исдейл. По его мнению «империя разрушалась изнутри в той же мере, в какой она терпела поражения извне»141. Не случайно даже в окружении французского императора стали уже с 1808 г. появляться предатели, которые очень чутко, вто рым нутром, почувствовали приближающееся крушение наполеоновского корабля и стремились связать свою судьбу с противниками Наполеона. Назовем лишь примеры с наиболее громкими и известными именами: в 1808 г. — Ш. М. Талейран, Ж. Фуше; в 1813

г. — И. Мюрат, А. Жомини.

Примечателен в этой связи еще один момент. Ниігго, думаю, не будет оспаривать факты развернувшейся народной войны против наполеоновских войск в Испании (с 1808 г.), в России (1812 г.), во многих областях Германии (1813 г.). И вот в 1814 г. войска союзников вошли на территорию Франции. В их рядах слышались опасения, что французы могут вновь вспомнить традиции 1792 г. и, как тогда, возьмутся за оружие. Причем Наполеон действительно, изыскивая новые средства &ія продолжения борьбы, предпринимал конкретные меры, чтобы сделать войну народной (на испанский или русский манер), ведь он отлично осознавал, что &ія него это последняя и решающая ставка («быть или не быть»), даже отступать уже было некуда. Помимо призывов о защите страны и назначения чрезвычайных комиссаров на места ДАя возбуждения общественного мнения он даже собрал в конце 1813 г. Законодательное собрание. Но все оказалось тщетным, рядовые французы проявили полную апатию, общественные круги демонстрировали безучастность, а депутаты Законодательного собрания (представители буржуазии) целый месяц говорили речи, в которых содержалось больше критики в адрес Наполеона, чем каких либо конструктивных пре&южений по развертыванию народного сопротивления. Законодательное собрание, выступившее в противовес воле своего императора за немедленное заключение мира с коалицией, в итоге было распущено, а народной войны во Франции как-то не случилось142. И это говорит о многом. Почему реакционные силы поднимали народные массы на борьбу с «неприятелем», а у прогрессивного Наполеона, несмотря на всем известные его энергию и настойчивость в достижении цели, ничего не получилось? Может быть, к этому времени его «прогресс» оказался полностью девальвированным и уже ничего не стоил? В конечном итоге даже во Франции в 1814 г. от французского императора отвернулись все, последними оказались его маршалы. Когда он подписал акт отречения, вся Европа, за исключением бонапартистов, вздохнула с облегчением, она давно этого хотела и не жалела бывшего императора. В конце концов оказался прав ветеран и идеолог коалиций Ж. де Местр, который еще в начале 1812 г., оценивая возможности победы сил Старого режима, писал: «все будет бесполезно, пока не зародится во Франции дух отвержения Наполеона, а вне ее — желание низвергнуть его»143.

Что же касается Бурбонов, то не только по инициативе союзных монархов эта династия была реставрирована на французском троне. Даже вступая в Париж, союзники не имели четко выработанного мнения относительно будущего режима во Франции — в их рядах по данному вопросу не было единства. Ярыми сторонниками Бурбонов выступали только англичане. Хотя Людовик XVIII прибыл в обозе союзных армий, Александр I, к примеру, не особенно привечал «неисправимых» Бурбонов и его отношения с будущим французским королем были более чем прохладными*. Хорошо всем известно, что он сначала предлагал кандидатуру Бернадотта на французский трон и даже подумывал об Э. Богарне144. Позже, уже находясь в Париже, отказался выдать свою младшую сестру Анну за герцога Беррийского145. Большинство европейских монархов, конечно же, высказывались за Бурбонов, но обсуждались самые разные варианты — вплоть до республики, лишь бы без Наполеона. Так в беседе с представителем роялистов бароном Е. Ф. А. Витролем к его удивлению русский монарх («1е roi des roi unis» - король, союзных королей) даже якобы заявил, что для Бурбонов «бремя короны слишком тяжело», а вот «хорошо организованная республика лучше всего подходит духу французского народа», поскольку «столь долгое время в стране прорастали идеи свободы»146. Избрать же форму правления предоставили голосу нации*. Первыми, еще за 11

дней до взятия союзниками Парижа, провозгласили королем Людовика XVIII власти г. Бордо. На окончательное решение повлияли даже не наспех организованные демонстрации роялистов, или мастерство закулисных интриг аморального и хитроумного ренегата Ш. М. Талейрана, а мнение представителей французской буржуазии, выраженное генеральным советом департамента Сены (то есть Парижа) и Сената. Династия Бурбонов была восстановлена на троне благодаря усилиям этих двух государственных органов Франции. А вот по настоянию Александра I были лишь введены конституционные учреждения. При этом, из-за проволочек роялистов, русский монарх вынужден был прибегнуть к «наполеоновскому языку», заявив, что союзные войска не покинут Париж, пока не будут выполнены обещания короля и конституция не будет обнародована. В целом для французской нации в этом вопросе были характерны равнодушие и полная апатия. Стоит заметить, что и во время знаменитых «ста дней» французская буржуазия опять не поддержала императора и отвернулась от него, что также явилось одной из причин его повторного отречения147. У тогдашних французских буржуа был, по-видимому, свой взгляд, отличный от марксистского, на прогрессивность деяний Наполеона. Сам же Александр I, по мнению даже безусловно монархически настроенного историка Н. К. Шильдера, в 1814 г. NOUVELLES

DE L’ARMEE. І .сі Дижеі ліікл» ml <*c«|w ParU, In 3r №н, І b Mtite «Tor* awwllлиіє le Jo.wr Ь-s d.'hru Ля. сщі* de Mitmon* *» ДсЯогйяг. «піл» ВчпЛ» л Ркгі*. On Лґхл for)» »ont drtrwt». Ui &Л perdu tout Wr »»tMW Ии» <^o qu*tr<»-vin$Hl'>x )H?-Cfs rt'arlitlcrb, Vu iwn iu n№ лрр!< »u ріигпбг* «ГЛгсіі et tbs la Fww-ClsuDfK'iw*»», tout to* fruit lie <*tt» Литifcn> victoim.

U (s'ninA mi chef do J« grande Artoec «Ш?с puUia, «мм In mftn Ac IVrt. uno яЛгедо mx IVWo»» (A).

h ««lit An V> an Зі , taic cujnlubliua a 4t>’ «%»?« pwir h п інія- Іл 51, enc- іКгіагаКлп ш шга Ля Риімшижі аіікя ?* ілі aftfhte a Рягі» (С>

Ь'Лпіі^с- иХМ? «ііг», 1*5* *« пвиін, fUit* І» vilk & I'jri*. tx («яцЖа’&иа. portS en fouJfc Зі «к rencontre- l-tnir* Л)л)«ЛЛ»

IT.wyvmn de Ru*i« et Is to! *» PftlW, U* ^Jncoitut fn tW , let ok Ai> i ivenl let Bonrbotu ! rim fe itw ріки LoHtt A vm! farm ОМГіітіґ.

IjC $ci-tn» VMt auimiUA pftur pfucxkr 11* fiomiimliea d'eu ««iwnuemwit |wwiu>ii«.

La gard<- natonale jbaui^Ai^ «» I» tent» tW

U j»»x b fiiut funivnSc figt» іш la СіцчіЛ*. ict аіііпті )r <»» Л< b <>, иі««*|ітміімв

VHtL»»nw*>r*

ЬШ OFNIf ., y.

( C) r»l5CiU,vR АЇЮ».

Ijtt Mkci ** hnutttt CM «xo|K l> «|{Ч*<ІЄ Jt. U ІП№. I»

втшжим »lte> шяпПші к «*• де Ь *иі»

н Ut «шЬмя» It b nfa «Am txofi'ii іЧМ ii’wihtwr ГаШм Jr tittup*ft, «Vri «» f>»

lavorat* », )i* «* пиш m ш Смемймм я-jt., b К«.к« Ліно іЛті <1: ее tefw,

Гі .:*>• М?- “tU»w* *• ftWiJonK» і

^ шбм frj.V o^ « l, « pejufft la ;bx,IKk»e~Mxlr.

Н|Г М*Ж«| IVniif»".. ы «>« Ottnm if и imK<.

> A148. h№icwt Fk«№ . I^e If jeAt 4 «liHtf m «.» КЛ*» fcof |*ft>, |№t pnSw«l Іпрті tr

»* U^M Риічм sajvv.w>?<«»l^5 *Л) CAf'Hl.b trio* i)T. 1-А ГШ.Г. OP. t mti

(«Лм (toumint tn

it%,. Ci»> >l< v8i* *> І’м< b f*iz Фі w

|mIVwnt, vm emiwt b duuM A: «*» fAnt, U on

IfrfciKl it V.» bwwi *u>< •» л«ч*ч to iw *: b

«Ml Л<«Л«- U (bt«МЫ)* к* Л*< v'dfrol A: {«.«be *»« W* «tfxoh* 4* ІМ I.AjKo> <]u) book-

tdrt (r t»w .UІЇМІГ» ftAfrcx- A< 4>»lojK»«< *«:Si«c ж- j*«« **l»0»j,»V.

Cc* *» ™ W«»W qao It Кипре <•* «-w» Jom v>» ми ?•<*««* 4 «w Илм*«л t> •*(»*»)q«r I*»

4/.t.X.iXUKK.

S M I.. к І4ш.

Cmfe « SE»StX.ro»K.

,y ilv. jkl^Alvw 4*v.'. A ft(8W iopi«w»l fa

(, t* Іі ІЧІІ •»*»

m trt-шН Лг I«•» *sr-

it- H* * *«« H w< Ж» ц««»л

<«? .-*й*Ь<.ои.

f, <4 іяск- акжЛ »u uWkiD <«1яв*Л iu 1®«(ч» Ji »»»-, > № і люш, "» Wn«W», «кВ to d« fwtww

A LVW, iu Нк^мкте Даже если выносить приговор историческим событиям и лицам с точки зрения борьбы и смены общественно-экономических формаций, то, наверное стоит говорить в первую очередь о том, что деятельность Наполеона перестала соответствовать интересам буржуазии, поэтому он и потерял власть. По нашему мнению, к этому времени капитализм уже пустил корни во многих странах Европы, а пока еще политически слабой буржуазии главным образом нужна была стабильность, как раз то, чего не мог дать Наполеон. Форма правления ее беспокоила в меньшей степени, она умела приспосабливаться к феодальным порядкам, по большому счету широкомасштабные войны и революции в Европе ей только мешали. Буржуазия не без оснований (даже при изменении политического пейзажа, экономические основы оставались прежними), надеялась на эволюцию в будущем государственных устоев в нужном ддя себя направлении.

Именно подобными примерами можно объяснить своеобразные качели истории. В противовес реформам и революциям через некоторое время следовали контрреволюции, реставрации, контрреформы, то есть все видимые отступления от наметившихся передовых тенденций, обусловленных развитием экономики и общественного развития. Сторонники прогресса (в том или ином виде большинство историков являются таковыми) в эти понятия (с приставкой контр) вкладывают негативный смысл, и они, безусловно, правы. Но при оценках происходивших процессов необходимо принимать во внимание не только соотношение сил уходящего «старого» и нарождавшегося «нового». Как правило, в кризисные и революционные эпохи возникали проблемы, связанные и с общественной моралью, этикой, нравственностью. В данном случае уместно привести мнение В. В. Де- гоева: «Как показал опыт Франции, революция была опасна не своими «высокими» идеалами, а способностью этих идеалов трансформироваться в «низменные», агрессивные побуждения правителей и народов, направленные вовне и доставляющие огромные бедствия не только королям и тронам» *. Именно разруха, бедствия и массовые страдания простых людей, вовлеченных в водоворот перемен, выливались в побудительные причины отката от революций и реформ. Например, французский историк И. Карно, анализировавший в 1872 г. последствия и результаты революций и ,і,вух наполеоновских империй во Франции (Наполеона I и Наполеона III), вынужден был сделать малорадостный вывод: «Вместо спокойного и ясного пути, по которому мы надеялись приблизиться к прогрессу, нам пришлось пройти по окровавленным полям и через города, объятые пламенем». Затем, сравнивая и находя много общего и поразительную схожесть в личностях, общественных силах, обстоятельствах и деятельности двух бонапартистских режимов в XIX в., он задался риторическим вопросом: «Неужели для того, чтобы усвоить себе уроки истории, нужно, чтобы они постоянно повторялись?»2.

Не всегда «новое» несло положительный заряд, а «старое» — отрицательный. Иногда случалось и наоборот; в борьбе этих сил заряды могли меняться местами. Наглядный пример — сопротивление коалиций наполеоновской агрессии в Европе. Можно согласиться с концепцией В. О. Ключевского, который считал, что при Наполеоне Франция, выполняя продиктованную еще революцией освободительную миссию «превратилась в военную деспотию, которая уничтожая старые правительства, порабощала и народы. Россия при Павле выступила против революционной Франции во имя безопасности и независимости старых законных правительств; но, встретившись при Александре с новой завоевательной деспотией, провозгласила внутреннюю свободу народов, чтобы спасти внешнюю независимость их правительств»149. Причем феодальные «старорежимные» государства активно использовали «передовые» либеральные идеи и фразеологию против в целом негативной политики Наполеона. Использовали для того, чтобы выжить и победить, скорее всего, не понимая того, что своими действиями закладывали замедленную мину в общественное сознание общества (что в будущем для них все это аукнется), или же смутно осознавая необходимость своего перерождения при грядущих переменах. Так, зачастую, правительства «боясь революции, делали революцию».

Также очевидно, что неудачные войны коалиций заставляли европейских феодальных властителей заниматься активной реформаторской деятельностью, не только в военной и управленческой, но и в социальной и законодательной сферах. Не стоит также забывать, что сам процесс поступательного движения прогресса регулировался, как правило, различными векторами внутри деятельности общества и государства и чаще всего на разных уровнях тормозился людьми. С одной стороны — личностями, старающимися «бежать быстрее паровоза» (революционерами и радикалами), с другой — обывательской отсталой массой, даже не желающей слышать о каких-либо переменах. В такой ситуации победу в общественном сознании всегда одерживали консерваторы и рутинеры. Быстрые рывки вперед, так же опасны &ія государства и общества, как косность и стагнация. Оптимальный вариант, когда действия «авангарда» и «арьергарда» находят консенсус между собой и коррелируются в интеллектуальных кругах страны.

« « «

История человечества — ЭТО, увы, во многом, история войн, а в последнее время и революций. Вряд ли кто-то будет сегодня утверждать, что война — это хорошо, хотя о революциях суждения не так однозначны, многие указывают на прогрессивный характер социальных потрясений и их положительное влияние на ход истории. Хотя существует мнение, что революции сначала подготавливают в умах людей идеалисты, затем осуществляют фанатики, потом плодами пользуются авантюристы, проходимцы и негодяи, а поэтому, в целом, получаются отрицательные последствия. Да и в любые времена разгул непредсказуемой и разрушительной социальной стихии (неподконтрольного никому народного гнева), вряд ли можно поставить в разряд положительных явлений. Не случайно еще наш знаменитый русский историк Н. М. Карамзин считал, что даже «турецкое правление лучше анархии, которая всегда бывает следствием государственных потрясений»150.

В нашем случае необходимо рассмотреть результаты и последствия деятельности победившей антинаполеоновской коалиции, и особенно пристально — борьбу монархических государств с революционным движением. Тем более, что Н. А. Троицкий в цитируемой выше своей статье выступил с критикой некоторых положений, ранее высказанных автором данной работы. Подробно коснемся лишь одного его замечания (на другое, нет смысла отвечать — в основу положено некорректное цитирование). Троицкий, делая акцент на деятельности Священного союза против революций, написал следующее: «Решить эту проблему феодальные монархи так и не смогли. Их потуги душить любое неприятие реставрации повлекли за собой буквально шквал — затянувшийся более чем на четверть века! — восстаний и революций: 1820 г. — в Испании, Португалии, Неаполе, 1821 г. в Пьемонте и в Греции, 1830 и 1848 г. — во Франции, 1848—1849 гг. — в Австрии, Пруссии, Венгрии, Саксонии, Бадене, Вюртемберге, Сицилии, Сардинии, Ломбардии, Венеции и др. Добавлю к этому перечню восстание декабристов в России в 1825 г. В конечном итоге Священный союз политически обанкротился и, что называется, приказал долго жить». Затем в примечаниях он поместил ремарку: «Об этой стороне дела явно не думает В. М. Безотосный, ставящий в заслугу коалиционерам тот факт, что с 1815 г. «Европа около полувека не знала крупных войн» (Отечественная война 1812 г. и российская провинция. Малоярославец, 2003. С. 11.). Да и войны России с Ираном (1826—1828 гг.) и Турцией (1828—1829 гг.) не были маленькими»151.

Абсолютно не понятно, почему я «не думаю», причем «явно»? Неоднократно мои мысли о сопоставлении революции и эволюции появлялись в печатном виде в разных изданиях, в том числе и в моих работах, процитированных в его статье. Или мой оппонент не знаком с ними (что маловероятно, ибо их использовал), или не захотел вступать в полемику (поскольку нечего ответить за неимением аргументов). Причем парадоксальна сама критика, цитируется фраза об отсутствии войн, а упрек делается, что не упоминаются революции (так можно обвинить в чем угодно). Да и но поводу войн России с Ираном (тогда эта страна кстати называлась Персией) и Турцией — как-то было даже удивительно читать. Войны действительно были «не маленькими», но эти две мусульманские страны все-таки географически больше считались азиатскими державами (Персия территориально уж точно находится в Азии, а не в Европе). Кроме того Священный союз всегда являлся альянсом европейских христианских государств, поэтому Турция (хоть и располагала на Балканах владениями) никак не могла вписаться в эту охранительную систему. Также несколько странно было читать об уникальном природном явлении — шквале, «затянувшимся более чем на четверть века». До сих пор полагал, если мои филологические познания верны, что шквал — это кратковременный, но внезапный и сильный порыв ветра, который быстро заканчивается. Да и у Н. А. Троицкого как-то не получилось скрупулезное и впечатляющее перечисление всех восстаний и революций с 1815 по 1849 гг. Почему то выпали из его перечня достаточно весомые для европейской истории события: революция в Бельгии 1830 г. (в результате страна получила независимость от Нидерландов!), польское восстание 1830—1831 гг., революция в Испании 1834 — 1836 гг., революция в Португалии 1836 г., революционные события в Тоскане и Папской области в 1848—1849 гг.

Попробуем проанализировать собранные вкупе восстания и революции (по терминологии Троицкого), хотя эти термины несколько отличаются друг от друга. Мы можем четко различить три революционных волны, нахлынувших на Европу после 1815 г.: южно-европейские революции 1820-е гг., революции 1830 г. и 1848 г., даже не упоминая более мелкие политические беспорядки и переустройства152. В данном случае, важно понять, что окончательное размежевание, принятое Венским конгрессом, в минимальной степени учитывало национальные чувства. Главное состояло в том, чтобы эти решения удовлетворили интересы великих держав. Границы в основном прошли по старым пределам феодальных владений. Тут необходимо вспомнить, что основными союзниками «старого режима» в наполеоновскую эпоху являлись резко возросший национализм и либерализм. Столкновения в будущем между этими силами и волей великих держав становились неизбежными. Почти двести лет минуло с тех пор, но нельзя забывать, что многие вопросы национального разделения не решены и по сей день, и с точки зрения современного международного права сегодня остаются рассадником сепаратизма и болезненно воспринимаются народами и государствами.

По словам Джефри Беста тогда «революционное подполье» не могло не существовать, но до 1830 г., по мнению Ч. Д. Исдейла, «оно оставалось удивитель но бесплодным», и «есть масса свидетельств того, что революционные политики относились преимущественно к узкой злите»*. Если проанализировать первую революционную волну 1820-х годов, то без труда заметим, что во главе испанской, пьемонтской, неаполитанской партий стояли молодые офицеры. По сути, это были, как тогда выражались, «военные революции», а говоря языком юридическим, — военные мятежи или заговоры, то есть классические попытки государственного переворота.

Таковым являлось и восстание декабристов в С-Петербурге в 1825 г. В значительной степени движение декабристов оказалось порождением походов 1813—1815 гг., когда представители русского дворянства, одетые в офицерские шинели, за государственный «кошт» в массовом порядке попали за границу. Даже дворянин средней руки (не говоря уже о мелкопоместных) не мог себе позволить по финансовым соображениям такого путешествия за свой счет — это удовольствие тогда стоило очень дорого. А туг, дворянская молодежь (цвет нации), получившая бесплатную возможность побывать за границей, стала сравнивать европейские порядки с нравами феодально- крепостнической России, сделала выводы и задалась вопросом: от кого и от чего они освобождали Европу? Это был общий фон, на котором происходили события 1825 г. В нашей стране революционное движение (со времен декабристов) идеализировалось, и практически не говорилось о том, что шансов на успеху этих революционеров практически ни каких не было. Марксисты же этот исторический факт рассматривали лишь как пример яркого революционного героизма. Безусловно, большинство декабристов являлись светлыми личностями и романтическими персонажами, можно сказать кумирами для всего XIX и XX веков. Для Н. А. Троицкого — уж точно. Но, бесспорно и то, что для них именно война являлась символом прогресса, армия, по их мнению, стала главной силой для решения вопросов в гражданских и политических делах, а культ героя — образцом для подражания. Инакомыслящие военные находились под еще свежим впечатлением от войн эпохи 1812 года. Отсюда их ориентация на военный мятеж (а отнюдь не на революцию), как метод решения военной силой уже назревавших, но неразрешимых тогда проблем в обществе. Немалую роль у многих декабристов играл и личный произвол, основанный на честолюбии, и прежде всего на желании славы.

Народ — та категория, к которой обычно апеллировали марксисты и в интересах которого, якобы, выступали революционеры, чаще всего оставался не только глух к революционным чаяниям, но и принимал строну сил «старого режима». В 1888 г. в Париже вышла брошюра видного деятеля народников Л. А. Тихомирова «Почему я перестал быть революционером?». Она содержала не только критику терроризма, но и революционного движения. Эта работа вызвала шок и породила полемику в обществе и в прогрессивных и левых интеллигентских кругах. «Революционеры говорят о необходимости «вернуть венец народу», — писал Л. А. Тихомиров. Но «народ об этом нисколько не просит, а, напротив, обнаруживает постоянную готовность проломить за это голову «освободителям»153. Это было характерно не только для России, но и для Европы. В первой половине XIX столетия обыватели (большинство населения) не хотели никаких революций, а на деле поддерживали власть имущих. С этой точки зрения «революциями» эти события назвать нельзя.

Безусловно, революционные волны 1830 и 1848 гг. уже были более значимыми явлениями и имели реальные противоречия и основания. Этого просто трудно не заметить, и даже нечего спорить. Особенно революции во Франции, где старые или видоизмененные Бурбоны не соответствовали уровню общественного развития и для страны представляли явную преград для будущего развития. Но события в Греции, Бельгии и Польше — это классические национально-освободительные движения, сдобренные и еще ощутимым присутствием религиозного фактора: православные греки против турок-мусульман, католики-бельгийцы против голландских протестантов, католики-поляки против православных русских. Это была национально-освободительная борьба, а отнюдь не революционное движение против пережитков и остатков феодализма. Таковыми же в какой-то степени были революции 1848—1849 гг.: в Венгрии (борьба за независимость), в Германии (за политическое объединение страны), в Чехии (за автономию), в Италии (борьба против австрийского господства). Одним из важнейших условий поражения революций и освободительных движений, стал тот факт, что экономический кризис 1847—1848 гг. пошел на спад и затем сменился экономическим подъемом. Экономика оказалась сильнее революционной пропаганды и целесообразности.

Нетрудно заметить, что в отдельных странах революционное движение имело свои особенности, свой национальный отпечаток, в зависимости от исторических условий и своеобразия обстановки. Но даже там где шансы на успех были велики, например, в Венгрии, подавлялись ростки национального движения в Воеводине, Словакии, Тран- сильвании. Одно национально-освободительное движение активно душило другие, окружающие его народы. Атам, где вроде революция победила, как, например, во Франции, вскоре масть путем государственного переворота оказалась у бонапартистских авантюристов. Выиграла ли Франция от революции 1848 г., получив в итоге империю безудержного Наполеона III, старавшегося во всем подражать своему гениальному дяде? По прошествию времени, зная полученные результаты, думаем, нет. Именно эта империя затем явилась инициатором многих европейских войн и бед своей собственной страны. А вот оставив без изменения реакционный режим Габсбургов, активно поддержанный русским самодержавием, как мы полагаем, выигрыш в Европе был налицо. Силы революции и национально-освободительных движений оказались слишком слабы, а если бы тогда в силу каких-либо обстоятельств они победили? Несомненно, Европа оказалась бы перед чередой новых революционных войн и неистовств низших классов. Выиграла бы она при этом? Это новый и дискуссионный вопрос, на который сегодня уже никто однозначно не сможет ответить.

Но, даже признавая бесспорный факт, что войны и революции часто становились катализаторами исторических процессов, не стоит забывать и об альтернативном им, эволюционном пути развития. Трудно в таких случаях подсчитать и взвесить на весах истории плюсы и минусы — полученные выгоды и количество жертв и разрушений. Что лучше: быстрая и кардинальная расчистка завалов на пути к новому и передовому (цена — кровь и невзгоды ради будущего), или медленная, но более безболезненная адаптация всего устаревшего к возникшим реалиям (эволюция государства и общества)? Думаю, более предпочтительна преемственность полезных идей при здоровой эволюции, ведь благотворные идеи никогда еще не вырастали на мертвой почве. Сегодня, например, большинство людей (и общественное мнение) не являются сторонниками решения международных и внутренних конфликтов военной силой (войнами и революциями), дипломатические переговоры и социальный диалог им предпочтительны, хотя понятно, что они не всегда возможны (ведь и у любых компромиссов есть границы). Также, бесспорно и то, что нельзя силой навязывать другим странам и народам образ жизни, государственное устройство, духовные, религиозные и идеологические ценности. Подобное навязывание стереотипов — явное проявление империализма. И, как правило, об этом свидетельствует история, такие попытки (неэффективные и дорогостоящие) в итоге терпели крах, включая советский и американский империализм (рецидивы американского империализма и сегодня мы можем наблюдать). Наполеон же, как наследник революции и как «человек войны» стал в начале XIX столетия олицетворением империализма, поэтому его поражение оказалось запрограммировано историей.

<< | >>

Еще по теме Глава II Характеристика антинаполеоновских коалиций (Полемика с Н. А. Троицким):

  1. Глава VIII. О фронтах и коалициях
  2. ТРОИЦКИЙ Виктор Иванович (1893 — после 1930)
  3. РУССКАЯ ПРАВДА ПРОСТРАННОЙ РЕДАКЦИИ (по Троицкому I списку
  4. Приложение 12. Полемика А. Козырева и С. Станкевича
  5. 18.10. Полемика со школой Клауэра — Барро — Г россмана
  6. § 2. Правительственные коалиции
  7. Модель распределительных коалиций
  8. Коалиция несчастья
  9. ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ КОАЛИЦИЯ
  10. Новые коалиции
  11. Образование антифашистской коалиции.
  12. Революционная коалиция и национализм
  13. Движение к социализму или коалиция протеста