ТАК ГОВОРИЛ СТАЛИН


Для начала рассмотрим «общие установки». «Сидеть у руля и глядеть, чтобы ничего не видеть, пока обстоятельства не уткнут нас носом в какое-либо бедствие, — это еще не значит руководить... Чтобы руководить, надо предвидеть».
«Назовите хоть одну политическую меру партии, которая не сопровождалась бы тем или иным перегибом. Из этого следует, что надо бороться с перегибами. Но разве можно на этом основании охаивать самую линию, которая есть единственно правильная линия?». «Нет в мире таких крепостей, которых не могли бы взять трудящиеся, большевики»[125].
Выступая на XV съезде ВКП(б) и подводя итоги борьбы с коммунистической оппозицией, генеральный секретарь ЦК напомнил: «Если просмотреть историю нашей партии, то станет ясным, что всегда, при известных серьезных поворотах нашей партии, известная часть старых лидеров выпадала из тележки большевистской партии, очищая место для новых людей... Поворот опасен для тех, кто не крепко сидит в партийной тележке. При повороте не всякий может удержать равновесие. Повернул тележку, глядь — и кое-кто выпал из нее. (Аплодисменты.) Возьмем 1903 год... Во главе партии стояла тогда шестерка... Поворот оказался роковым для пяти членов этой шестерки. Они выпали из тележки. Ленин остался в единственном числе. (Аплодисменты.)... старые лидеры, основатели партии... плюс [молодые] оказались против одного... Ленина. Если бы вы знали, сколько было тогда воплей, плача, завываний о том, что партия погибнет... что без старых лидеров ничего не выйдет... Теперь ясно каждому большевику, что... без оттеснения пятерки» партия не смогла бы провести первую революцию. И позднее «воплей и завываний» было много. Но Ленин всегда добивался «одного: поскорее освободить партию от неустойчивых и хныкающих элементов, чтобы они не путались в ногах. (Аплодисменты.)... Мы переживаем теперь период поворота... этот поворот оказался роковым для лидеров нашей оппозиции... И если теперь выпадут из тележки некоторые лидеры... то в этом нет ничего удивительного... туда им и дорога! (...Весь съезд встает и устраивает тов. Сталину овацию.)»[126].
Сказано — сделано. В ноябре-декабре 1927 г. Сталин растолковывал «некоторым товарищам», что нельзя «покончить с кулаком в

порядке административных мер, через ГПУ». «Это средство — легкое, но далеко не действительное. Кулака надо взять мерами экономического порядка и на основе советской законности». Что же касается коллективизации, то «к этому дело еще не пришло и еще не скоро придет... на это нужны громадные финансы, которых» еще нет. А уже в январе 1928 г. генсек «повернул тележку» и предложил: «потребовать от кулаков немедленной сдачи всех излишков хлеба по государственным ценам», а к упорствующим применять 107 статью УК и конфисковывать хлеб, четверть которого раздавать бедноте; «развернуть вовсю, не жалея сил и средств, строительство колхозов и совхозов», которые через три-четыре года должны дать до трети хлеба. Возрождались военно-коммунистические чрезвычайные меры, ширилось раскулачивание, т. е. «ликвидация кулачества как класса», на основе чего проводилась форсированная и всеобщая коллективизация. Все это шло вразрез с решениями XV съезда, что Сталин откровенно признал в январе 1930 г. А ведь, по словам Бухарина, за одно это «можно было бы без всяких разговоров исключать из партии», ибо «не может же быть большего преступления против партии», нежели нарушение решений съезда[127].
Еще один резкий поворот был связан с провозглашенной Сталиным кампанией по самокритике. Весной 1928 г. генсек рассуждал: «С одной стороны, у нас выделилась... группа руководителей, авторитет которых поднимается все выше и выше и которая становится почти что недосягаемой для масс. С другой стороны... массы трудящихся... поднимаются вверх чрезвычайно медленно, они начинают смотреть на вождей снизу вверх... нередко боятся критиковать своих вождей». Это опасно — «вожди могут зазнаться и признать себя непогрешимыми... начнут смотреть на массы сверху вниз». «Ясно, что ничего, кроме гибели для партии, не может выйти из этого». Что же делать? Не привлечь ли новых вождей? «Это неправильно, товарищи. Речь идет не о выдвижении новых вождей», а о том, «чтобы сохранить уже выдвинувшихся и авторитетнейших вождей, организовав постоянный и нерушимый контакт между ними и массами... живой и бдительный моральный контроль»[128]. Но что это такое — «моральный контроль»? Почему партия опять на краю гибели?

«[М]онополию партии довели до абсурда, заглушили голос низов, уничтожили внутрипартийную демократию, насадили бюрократизм... никаких других средств против этого зла... кроме насаждения внутрипартийной демократии, нет и не может быть». Кто же этот отважный человек, так смело бичующий «наши недостатки» после того, как подобные выступления с гневом были отвергнуты партией? Неужели Троцкий, Зиновьев или Бухарин? Да нет, это «тов. Сталин». А помните, как поднимали на смех Николаеву, взывавшую к внутрипартийной демократии? Вообще- то многие говорили и о внутрипартийной демократии, и о самокритике, понимая под последней, как и Бухарин, не «твою критику других», а то, что «ты критикуешь самого себя и другим разрешаешь критиковать тебя». И к давлению со стороны «массы» все призывали. Правда, если у Бухарина это должно было испугать бюрократов, заставить их вести себя прилично, тактично и внимательно, помочь «создать известные добродетели у служащих», то Сталин, требовавший всеобщего повышения бдительности, предлагал иное. Надо «поднять ярость партийных масс», «дать им возможность гнать в шею» «разложившиеся элементы»1.
Критика и свары в кругу своих «партийных братишек» — явление вполне заурядное. Достаточно перечитать стенограммы довоенных партконференций или пленумов ЦК, чтобы понять, что существовала особая этика, заставлявшая подниматься над личными склоками и не позволявшая «лизать» вождей. Занятые делом, олигархи-секретари могли себе позволить обходиться без славословия даже на фантасмагорическом февральско-мартовском пленуме 1937 г. Ритуальное восхваление Вождя — атрибут съездовский, рассчитанный на непосвященных. Однако, по Сталину, организация массовой критики снизу должна опираться на «ярость трудящихся масс», т. е. беспартийных. «Дать по хребту» же следовало не безликим бюрократам, беспартийному дореволюционному пережитку, а прежде всего «некоторым нашим товарищам». Это «люди с известными заслугами в прошлом... ставшие вельможами... Эти зазнавшиеся вельможи думают, что они незаменимы и что они могут безнаказанно нарушать решения руководящих органов». Придется «сбить спесь с этих зазнавшихся вельмож-бюрок- ратов» и «без колебаний снимать с руководящих постов, невзирая на их заслуги в прошлом». И не надо бояться несовершенства критики, где же простые рабочие или крестьяне, «устами которых говорит сама

правда», могли выучиться критиковать? Если критика «содержит хотя бы 5-10 процентов правды, то и такую критику надо приветствовать»1. Куйбышев тут же озаботился «обучением масс самокритике»: как писать, на что обращать внимание, как разбираться в фактах. Подумал и над рекомендациями «органам, руководящим работой по самокритике», и предупредил, что вся она «не должна нарушать существующих правил назначения и перемещения работников». Право на «перемещение» имеют лишь «высшие органы»2. Занятно, не так ли? Что еще Вы можете об этом сказать? Ноябрьский пленум ЦК в 1928 г. вдохновил местных партийцев на смещение «любого секретаря и любого руководящего парторгана... в соответствии с действительной волей организации»3.
И повылетали из «тележки» Бухарин, Рыков, Томский. К концу 1930 г. из «семерки» образца 1923 г. (без больного Ленина получалась «шестерка») или образца 1924 г. Сталин остался «в единственном числе». И с 1929 г. развернулась чистка партии от сторонников нэпа, названных правыми уклонистами. И много чего еще произошло, но, как говаривал Сталин, кажется ясно.
А что ясно Вам? Прежде чем ответить, попробуйте отвлечься от ряда внутренних и внешних факторов, влиявших на поведение Сталина, и взглянуть на ситуацию второй половины 20-х гг. глазами генсека как типичного большевика, «верного ученика Ильича». Без особых знаний, широты кругозора и талантов, присущих Троцкому, Радеку или Бухарину, относительно примитивный и лишенный склонности к самоанализу Сталин (как и ему подобные) не испытывал и проблем, порождаемых отсутствующими качествами и способностями.
Ленин писал, что коммунисты стали бюрократами, и если что нас погубит, то только это? Писал. Ленин утверждал, что правящим коммунистам не хватает культуры? Утверждал. Ленин опасался того, что старые, унаследованные от царизма и более культурные чиновники могут нас повести за собой? Опасался. И мы видим, что все эти угрозы налицо. Ленин предупреждал, что бюрократический аппарат работает против нас, отрезает нас от трудящихся? Предупреждал. Ленин настаивал на чистке аппарата? Настаивал. Ленин учил нас, что социализм — это живое творчество масс, а суть культурной революции — в привлечении трудящихся к управлению? Учил. И так далее.

Подобные сталинские конструкции можно нанизывать друг на друга до бесконечности. Но важны здесь не схоластичность ума или схематизм мышления. Согласитесь: вся эта логика и вытекающие из нее, как тогда говорили, организационные мероприятия, вполне объяснимы и понятны исключительно в ленинской системе координат, без шизофрении и злоехидного коварства. Впрочем, и вполне совместимы с ними. Интереснее другое. Выскажем предположение: ни Ленин со своей мифической простотой и человечностью, ни Троцкий со своим легендарным упорством и высокомерием, ни Бухарин, якобы отличавшийся гуманизмом и открытостью, так и не сумели прорваться к народу, которого не понимали, боялись и выше которого ценили партию. А Сталин смог. Или так: а смогли Сталин, который, в отличие от названной тройки, все же пытался? Возможно, у них «народы», точнее, в их терминологии, «массы» — разные?
Что партийные вожди и их партийные «массы» разные — понятно. У Маяковского «униженные и оскорбленные» мечтают: «Будет вождь такой, что... хлеба проще, рельс прямей». Несгибаемый сталинец Молотов все-таки ставил Ленина выше Сталина «в теоретическом отношении» и «по личным данным» (и добавлял, что «как практика Сталина никто не превзошел»)1. Из политбюро 1928 г. разве что Ворошилов и Томский были «проще» и «прямее» Сталина. А чтобы осознать созвучность и степень сталинской и внутрипартийной простоты начала 30-х гг., достаточно сравнить реакцию партийцев на ленинские речи на X съезде с поведением делегатов XVI съезда (1930 г.) при заслушивании сталинского заключительного слова. В обоих случаях ситуация критическая, осуществляется радикальный поворот, но стенограмма выступления Сталина отягощена ремарками «смех», «общий смех», «общий хохот всего зала» и даже «гомерический хохот всего зала». И постоянные аплодисменты. При этом отклик находят рассуждения вроде «пока не нажмешь на этих людей, ничего не добьешься», «зашуршал таракан... а они уже шарахаются назад, приходят в ужас и начинают вопить о... гибели Советской власти» и т. п.[129] И чем Вы это объясните?
Если, по-Вашему, партийный смех внимания не заслуживает, то прислушайтесь к серьезным словам о союзниках и опоре власти в деревне. Даже «в угаре нэпа» Сталин не позволял себе бухаринских теоретических «вольностей» и прозрений (не ставших, однако, прак

тикой социализма). В 1925 г. Бухарин говорил не просто о врастании кулаков в социализм, о кулацких кооперативах и грядущей благодарности «внука кулака» за нэповскую политику Советской власти.
Ведущий теоретик партии обращался ко всем слоям крестьянства с призывом к обогащению и накоплению, делал акцент на рост всего народного хозяйства в целом, рассуждал обо всем крестьянстве вплоть до кулаков как союзнике пролетариата, называл мужиков классом как целым. Николай Иванович мог сослаться на исторические прецеденты: «В Октябрьскую революцию мы шли вместе со всем крестьянством вплоть до кулаков», а также на аналогичные ленинские оценки. А самое главное — на статью Ленина «О кооперации», в которой даже не упоминается о расслоении и тем более дифференциации в деревне, а речь ведется о крестьянстве вообще, о мужиках «поголовно» и задача ставится небывалая: научиться строить социализм так, «чтобы всякий мелкий крестьянин мог участвовать в этом»[130]. Отбросим марксистскую схоластику и большевистскую мифологию (вроде кулацкой опасности) и учтем, что решались судьбы 150 млн человек, из которых 120 млн проживали в деревне и в массе своей оказывались середняками. Показательно, что наркомзем СССР А. П. Смирнов тогда же разъяснял в «Правде»: «Насколько наша современная деревня ненавидит кула- ка-ростовщика, настолько же с презрением она относится и к лодырю. Старательное трудовое хозяйство и не может иначе относиться к такому "хозяину"... Если [лодырю] попадет государственная помощь... он употребит ее куда угодно, только... не по производственному назначению. С такой беднотой Советской власти, конечно, не по дороге... Мы должны еще раз твердо сказать, что бедняк, который беден потому, что лодырничает или пьет, это не тот бедняк, с которым рука об руку хочет идти коммунистическая партия и Советская власть»[131].
А «товарищу Сталину» ситуация в том же 1925 г. виделась совсем иначе. Изобразив середняка в виде «высматривающего человека», генсек поведал, что в Октябре пролетариат совершил революцию в союзе с беднотой при нейтрализации середняка. Этот лозунг необходим коммунистам, когда они идут к власти. А союз с середняком — это лозунг строительства социализма. Но не надо думать, что такой союз означает забвение бедноты. Это глупо. «Мы на то и марксисты, мы на

то и коммунисты, чтобы опереться на бедноту в деревне. На кого же больше опереться?» «Пролетариат должен иметь своих агентов в деревне». Эти агенты «должны состоять... из представителей бедноты». Поэтому мы обязаны оказать бедноте материальную помощь и создать особые бедняцкие группы «для открытой политической борьбы», как предложил «товарищ Молотов». Правда, беднота «все еще проникнута иждивенческой психологией, она надеется на ГПУ, на начальство, на что угодно, только не на себя». Вот эта психология должна быть искоренена. А дифференциация в деревне была, есть и будет. Через два года с небольшим Сталин констатировал, что «парторганизации научились устраивать союз с середняком», но «далеко не везде еще наладили работу с беднотой», что «народились... чуждые партии элементы, не видящие классов в деревне». Наша линия ясна: «Беднота как опора рабочего класса, середняк как союзник и кулак как классовый враг... Все это понятно и общеизвестно». «Кто думает вести в деревне такую политику, которая всем понравится... тот не марксист, а дурак...»[132]. Бухарин, отступив под давлением критики и экономических проблем и отказавшись от лозунга «обогащайтесь», от «врастания», в 1927 г. предложил начать форсированное наступление на кулака (за что был подвергнут критике со стороны — Вы не поверите! — Молотова), явно рассчитывая и на середняка как на «опору». А Сталин твердил все одно и требовал «дани» с середняков, называя липовыми марксистами тех, кто якобы думал, «что середняк ближе к партии, чем рабочий класс», который сам должен принести «некоторые жертвы». Конечно, отдельные удары, «предназначенные для кулака, падают на головы середняков и даже бедняков». Но общая «линия» правильна[133].
А линия была такая. 35 % крестьянских хозяйств, признанных батрацкими и бедняцкими, освобождены от всех налогов. Кулаки платят в сто раз больше маломощных и в шесть раз больше зажиточных середняков. В итоге, переплачивая на высоких ценах на промтовары и недополучая на ценах на сельхозпродукты, деревня, по сути середняцкая, обеспечивала государству в 1925-1927 гг., по подсчетам
В.              П. Данилова, 36-42 % общих расходов[134]. Теория первоначального социалистического накопления победно воплощалась в жизнь. Ис

пользуя большевистскую фразеологию, можно сказать, что никакого союза с середняками не сложилось, а торжествовала в лучшем случае «нейтрализация». Хозяйственные мужики этого еще не прознали и с 1926 г. засыпали жалобами свою, как они думали, газету с совсем нехозяйственным названием «Беднота». После собраний бедноты «пьяные оборванцы лезут вперед... Бедняки в кавычках, каких немало в больших торговых селах, худшие отбросы деревни, из которых любого можно купить» за стакан «русской горькой», «хотят быть вершителями судеб, носятся с нелепыми идеями: "долой середняков... поделим прибыль потребиловки по 10 рублей на рыло" и тому подобное». Власти-де «суют на руководящую работу таких людей, которые оказались неспособны построить даже свое личное хозяйство». А эта беднота может оказаться «не революционной, а контрреволюционной силой», потому как «у голодного, полураздетого, нищего человека есть одна неописуемая злоба ко всему окружающему, в том числе и к правящим»[135]. Это мужики верно подметили. Только не забыть бы, что Г. И. Успенский за полвека до того предупреждал: народилось в деревне четвертое сословие, представитель которого — «злой мужик» будет «неумолим в мщении, а мстить он будет за то, что очутился в дураках». «И горько поплатятся за это все те, кто по злому, хитрому умыслу, по невниманию или равнодушию, поставили его в это "дурацкое" положение»[136]. Не спешите с выводами, тут есть над чем подумать. А российская действительность подбрасывала все новые загадки. Выдающийся исследователь отечественной деревни А. В. Чаянов, а позднее — видный британский социолог Т. Шанин, многое сделавший для возвращения идей Чаянова, показали, что крестьянская семья, подверженная прежде всего демографическим колебаниям, то расширяла свою хозяйственную деятельность, переходя в высшие группы, то (после смерти «большака», раздела между сыновьями, рождений девочек) сворачивала ее, оказываясь в нижних слоях. Социальная дифференциация имела место, но 90 % хозяйств — чистые семейные хозяйства. Подобные экономические единицы могут включаться в любую хозяйственную систему. Поэтому вполне мыслимо их включение в социалистическую систему производства через кооперирование. Сталин удивился: почему «антинаучные теории... экономистов типа Чаянова должны иметь свободное хождение в нашей печати, а гениальные тру

ды Маркса-Энгельса-Ленина... должны лежать под спудом?»[137]. И после этого работы Чаянова пролежали в СССР под спудом 60 лет. А самого ученого бросили в 1930 г. за решетку, обвинив в принадлежности к Трудовой крестьянской партии, якобы созданной другим нашим великим соотечественником — экономистом Н. Д. Кондратьевым.
Обратите внимание и еще на один аспект сталинского «творчества». Летом 1927 г. генсек впервые лично спровоцировал собственные массовые репрессии. «Во время июньской операции», докладывало ОГПУ, было проведено 20 тыс. обысков и 9 тыс. арестов среди «бывших»: помещиков, белых офицеров, репатриантов, «кулаков и буржуев», «торговцев», «попов и церковников». Пришлось ограничиться «сравнительно небольшой цифрой», сетовали чекисты. В конце месяца Сталин потребовал от них «повальных арестов», «показательных процессов», а также «публикации показаний» арестованных и уже расстрелянных, которая «имеет громадное значение, если обставить ее умело». И разъяснял: «[А]генты Лондона сидят у нас глубже, чем кажется»[138]. Всего по политическим делам в 1927 г. арестовано до 80 тыс. человек, осуждено более 26 тыс. Начались аресты в Донбассе (г. Шахты). Бдительные местные «бойцы невидимого фронта» во главе с полпредом ОГПУ на Северном Кавказе Е. Г. Евдокимовым придумали вредительскую организацию инженеров, «связанных» с прежними владельцами шахт и... французским генеральным штабом. Поначалу- то председатель ОГПУ Менжинский, ознакомившись с «доказательной базой» и планами следствия, послал Евдокимова очень далеко на поиски фактов. Но тот оказался у... Сталина, который направил в помощь чекисту собственных секретарей. Они и довели «шахтинское дело» в 1928 г. до показательного процесса, проходившего под председательством А. Я. Вышинского. Полсотни обвиняемых, 11 смертных приговоров, пятеро казненных, орден Красного Знамени у Евдокимова (потом будет и еще один — за состряпанное «дело» Промпартии, а позже — назначение на пост секретаря Северо-Кавказского крайкома и членство в ЦК)[139]. Что от этого выиграл Сталин, уверявший, что речь идет об экономической контрреволюции и интервенции, которые будут

повторяться[140], и по кому — кроме «спецов» — пришелся удар, понять нетрудно. Как и то, о чем говорят цифры. В 1921-1929 гг. по делам ВЧК-ОГПУ арестовано свыше 1 млн человек, из них осуждено — почти 210 тыс., казнено — более 23 тыс. (в том числе в 1923-1928 гг. 520, 110 и 10 тыс. соответственно)[141]. Троцкий мало ошибся в сроках, назвав год временем окончательного превращения ГПУ «в инструмент бюрократии против народа и против партии»[142]. Может быть, однако, стоит уточнить принадлежность инструмента?
И немного о внутрипартийной демократии, так озаботившей Сталина. Большевистские вожди неустанно повторяли, что они — не рабы «формальной демократии». Но все же в 1918-1923 гг. состоялось 6 съездов и 5 конференций РКП(б), 79 пленумов ЦК. В 19241933 гг. — 4, 5 и 43 разноуровневых «форума» соответственно. А в 1934-1953 гг. — всего 3 съезда, 1 конференция и 23 пленума ЦК, при этом в 40-е годы восемь лет пленумы не собирались вообще[143]. Конечно, внутрипартийная борьба влияла. Чтобы добить коммунистическую оппозицию, сталинско-бухаринско-рыковское руководство в нарушение Устава партии отсрочило созыв XV съезда, а чтобы добить сторонников нэпа и сделать Великий перелом необратимым, сталинское руководство отсрочило следующий съезд и постоянно нарушало Устав, требовавший созыва пленумов ЦК не реже одного раза в два месяца. «Общая политическая линия» не вырабатывалась даже на заседаниях политбюро. Но ведь после 1930 г. оппозиций не было. Кстати, профсоюзы — школа коммунизма, по ленинскому определению, и один из приводных ремней диктатуры пролетариата, по сталинскому, — под водительством отнюдь не либерала Томского за 1922-1928 гг. провели (как и в предшествующие четыре года) четыре общих съезда. В 1932 г. собрался девятый съезд, а десятый — через 17 лет (следующий — в 1954 г.). Можно сказать, что съезды и т. п. — пустая формальность, они действительно мало что решали. Но можно заметить и нечто иное.
Впрочем, как ни посмотри, а «товарищ Сталин», в отличие от Бухарина, признавшегося в 1929 г. на апрельском пленуме ЦК: «Вся моя

деятельность заключается в том, что я либо говорю, либо пишу»[144], «дело делал, господа». В чем состояла суть сталинской деятельности? На кого Сталин опирался или собирался опереться? Кем он был востребован? Зачем вообще был нужен? Каково, перефразируя Маяковского, его место «в рабочем строю»? Подумайте над этим и только затем читайте дальше.
<< | >>
Источник: Долуцкий И. И., Ворожейкина Т. Е.. Политические системы в России и СССР в XX веке : учебно-методический комплекс. Том 2. 2008

Еще по теме ТАК ГОВОРИЛ СТАЛИН: