ПОПЫТКА ЭКОНОМИЧЕСКОЙ РЕФОРМЫ

Советская экономика вступила в 1987 г. — год начала экономической реформы — в относительно благополучном состоянии, во всяком случае, без ощутимых для населения сбоев в работе потребительского рынка и финансовых проблем.
Конечно, дефициты продуктов (мяса и масла в первую очередь) и товаров первой необходимости во многих регионах сохранялись, но не носили всеобщего характера и были привычными. Более того, по словам председателя Совета министров, Н. И. Рыжкова общая динамика экономического развития была в целом позитивной. «Все шло по плану, особых сомнений не возникало. Да и откуда бы им взяться, особым, если, например, национальный доход в 1986 году вырос на 4 % (планировалось — на 3,9), производительность труда — на 4,9 % (планировалось — на 4,1), а прирост промышленного производства составил 4,9 %, что на треть больше, чем среднегодовой прирост в одиннадцатой пятилетке»486. Но уже в 1989 г. положение радикально меняется к худшему. «1988 год, — пишет В. А. Медведев, — оказался (...) последним более или менее благополучным годом. Далее начались серьезнейшие осложнения, наступал настоящий экономический кризис, в первую очередь ударивший по потребительскому рынку. Его привели в такое неустойчивое состояние, при котором даже небольшой частный сбой вызывал серьезные последствия, всплески ажиотажного спроса. Из свободной продажи исчезали то сахар и кондитерские изделия, то зубная паста, то мыло и стиральный порошок, то школьные тетради, то батарейки, то застежки "молния", не говоря уже о мясе, обуви, меховых изделиях и т. д.»487. Что же произошло за два года, что привело экономику к кризису, а потребительский рынок — к дезорганизации, резко ухудшившей качество жизни большинства населения СССР? Было ли это результатом экономической реформы или, напротив — ее отсутствия и, следовательно, разрушительного воздействия тех противоречий и проблем, которые десятилетиями накапливались в советской экономике? Может быть, глубинной причиной экономического кризиса стала принципиальная несовместимость экономической реформы с политической: пытаясь проводить их одновременно, горбачевское руководство не было в состоянии последовательно осуществить ни одну, поскольку внутренняя логика политики и экономики противоречили друг другу? Вопрос о том, осуществлялась или нет в 1987-1989 гг. экономическая реформа, далеко не праздный, как это может показаться. В мае 1987 г. вступили в действие, как уже говорилось, законы об индивидуальной трудовой деятельности и фермерском хозяйстве. В июне пленум ЦК КПСС принял развернутую программу экономической реформы и одобрил ее важнейший документ — Закон о государственном предприятии (объединении)488. Введение нового хозяйственного механизма «должно было дать широкие права предприятиям и обеспечить их действительную хозяйственную самостоятельность на основе полного хозрасчета»489. С 1 января 1988 г. все предприятия переводились на самоокупаемость и самофинансирование. Это означало, «что за счет заработанных ими средств должны были покрываться все текущие затраты, включая оплату труда, осуществляться вложения в расширение и реконструкцию производства, социальное развитие трудовых коллективов»490. Директивное планирование заменялось заказом государственных организаций, хозрасчетных предприятий, торговых организаций на конкретную продукцию соответствующего качества и количества. Новый хозяйственный механизм предусматривал, соответственно, переход от централизованного материально-технического снабжения к оптовой торговле средствами производства. «Предприятиям должна обеспечиваться возможность приобретать за заработанные деньги, все, что требуется для выпуска продукции, строительства и реконструкции, решения социальных вопросов»491. Поэтому, наряду с фиксированными нормативам деятельности предприятий (платежами в государственный бюджет за производственные фонды, землю, воду, другие природные и трудовые ресурсы, фондами оплаты труда и удовлетворения социально культурных нужд), важнейшим экономическим регулятором становились цены на производимую продукцию и тарифы за услуги. Превращение предприятия в самостоятельную хозяйственную единицу требовало перестройки всей системы управления экономикой. В частности, отраслевые министерства освобождались от функций оперативно-хозяйственного управления предприятиями и превращались в «научно-технические и планово-экономические штабы отраслей». Соответственно, упразднялись ненужные подразделения и сокращалась численность аппарата министерств. Кроме того, объектами непосредственного управления из центра должны были остаться лишь несколько тысяч (из 37 тыс.) крупных объединений, остальные переводились в республиканское и местное подчинение, наряду с десятками тысяч мелких и средних предприятий. Изменялись также функции и структура центральных экономических органов: Госплана, Минфина, Госкомцена, Госснаба и других, которые должны были обеспечивать сбалансированность развития экономики в целом492. Содержание и основные направления экономической реформы, утвержденные на июньском 1987 г. пленуме, стали результатом компромисса между сторонниками постепенных и более решительных экономических мер среди членов политбюро. Первую позицию отстаивал Н. И. Рыжков, по мнению которого «в достаточно уродливом здании "развитого социализма" было много функционально оправданного, что толково действовало, вопреки всеобщей разлаженности, и могло действовать и дальше. И глупо, бесхозяйственно было бы не использовать это функциональное, работающее и приносящее ощутимую пользу, чтобы спокойно ломать нефункциональное и строить на его месте новое»493. Рыжков считал, что в рамках двенадцатой пятилетки, план которой был принят в 1986 г. на XXVII съезде, должна быть осуществлена подготовка перехода на рыночные отношения, в то время как сам переход, тоже поэтапный, должен был происходить уже в следующей пятилетке494. С точки зрения сторонников второй позиции, к которой все больше склонялся и сам Горбачев, к началу следующей пятилетки новый экономический механизм должен был заработать полностью, поскольку без радикальной экономической реформы невозможно было решение жизненных проблем страны495. При этом переход к рынку как самому Горбачеву и его сторонникам в политбюро (в первую очередь Яковлеву и Медведеву), так и поддерживавшим их ученым экономистам виделся главным образом как освобождение инициативы предприятий и трудовых коллективов, снятие бюрократического давления и мелочной опеки со стороны министерств и ведомств. «Важно было, — говорит Горбачев, — начать практическое движение по намеченному пути, "ввязаться в дело", а сама жизнь, логика преобразований показали бы, что и в каком направлении надо в реформе менять»496. Практическое движение начинается в 1988 г. С 1 января все государственные предприятия официально переводятся на хозрасчет. 1 июля вступает в действие Закон о кооперации в СССР, легализировавший создание кооперативов в промышленности, строительстве, на транспорте в торговле, общественном питании и сфере услуг. Реально создание кооперативов в торговле и сфере услуг было разрешено уже в 1987 г. с главной целью — улучшить ситуацию на потребительском рынке. К началу 1988 г. в стране существовало уже 14 тыс. кооперативов, в которых было занято около 150 тыс. человек. За три месяца, прошедшие со времени опубликования закона до его вступления в силу возникло еще 6 тыс. кооперативов, а число занятых в них выросло до 200 тыс.497. Закон, таким образом, открыл шлюзы для лавинообразного распространения кооперативов на все отрасли экономики. В ситуации всеобщего дефицита деятельность кооперативов начала быстро приносить позитивные плоды, «расшивая» наиболее узкие места взаимодействия производителей и потребителей товаров и услуг: от продовольствия и одежды до массового импорта видеотехники и компьютеров. Кооперативы производили, правда, ничтожно малую часть от товаров и услуг — менее 0,1 % от их общего объема в 1987 г. Цены же на их продукцию в разы превышали цены на государственные товары и услуги, во многих случаях, правда, отсутствовавшие. Получив самостоятельность, некоторые государственные предприятия смогли выйти на потребительский рынок с товарами лучшего качества, но также реализуемым по гораздо более высоким, чем ранее, ценам. В целом, по мнению Рыжкова, «к концу 1988 г. новая система управления народным хозяйством, (...) окончательно перешла из теоретической в практическую сферу, то есть в жизнь. На весьма прогрессивных для того времени условиях самофинансирования работали предприятия, выпускающие 60 % всей промышленной и сельскохозяйственной продукции, примерно половина предприятий сферы обслуживания. В довольно бурно нарождающейся кооперации работало более миллиона человек, а перевод в аренду магазинов, кафе, ресторанов, парикмахерских, даже небольших фабрик стал входить в повседневную практику. То есть постепенно, но неуклонно страна двигалась в рынок»498. Были, однако, и прямо противоположные оценки. В июне 1988 г., выступая на XIX партийной конференции, академик Л. И. Абалкин, отнюдь не принадлежавший к числу крайних рыночников, скажет: «радикального перелома в экономике не произошло, из состояния застоя она не вышла. Национальный доход, обобщающий показатели экономического и социального развития страны (...), в прошедшие два года рос темпами, меньшими, чем в застойные годы одиннадцатой пятилетки. Не выполнены задания по такому важнейшему показателю, как ресурсосбережение. (...) Изменения в структуре общественного производства — между группой "А" и "Б", между накоплением и потреблением — проходили в направлении прямо противоположном тому, которое было определено XXVII съездом партии499. Состояние потребительского рынка ухудшилось. Особое беспокойство вызывает положение в сфере научно-технического прогресса, где отставание от мирового уровня нарастает и принимает все более угрожающий характер»500. В сентябре 1988 г. помощник Горбачева А. С. Черняев говорит о «провале Закона о предприятии» как о чем-то общеизвестном501. В общественном мнении, в средствах массовой информации, в публицистике преобладающим становится представление о том, что экономическая реформа, едва начавшись, уже буксует. Его во многом разделял и сам Горбачев. Встречаясь в начале 1988 г. с руководителями средств массовой информации, идеологических учреждений и творческих союзов, он призывал их помочь в преодолении апатии, равнодушия, робости. «Созданы условия для инициативной предпри нимательской деятельности — хозрасчет, аренда, кооперативы, банки, а масштабного разворота реформ все нет»502. Столь разные, практически противоположные оценки хода реформы, были, конечно, следствием исходных разногласий в политическом и экономическом руководстве. В 1987-1988 гг. эти противоречия усиливаются. Горбачев пишет об участившихся столкновениях с Рыжковым, который, по его мнению, испытывал «сильнейшее давление мощного слоя своих вчерашних коллег по директорскому корпусу. Ему постоянно подбрасывали коварную мысль: от правительства-де требуют эффективного руководства народным хозяйством и тут же лишают реальных рычагов управления, демонтируя плановую систему»503. Горбачев все больше утверждается в мысли, что главные причины «пробуксовки» реформы, механизм ее торможения связаны с незаинтересованностью и скрытым сопротивлением бюрократии. «Главное противодействие нашим замыслам оказывалось руководящими структурами министерств и ведомств, в первую очередь общеэкономических — Госплана, Госснаба, Минфина, аппарата правительства. Потом оно сомкнулось с позицией партбюрократии. Открыто против реформы никто выступать не осмеливался, все были "за", но предлагались половинчатые, двусмысленные решения, оставлявшие многочисленные лазейки, а то и прямую возможность возврата к прошлому»504. Рыжков же, как пишет Горбачев в мемуарах, все более жестко отстаивал интересы верхушки госаппарата505. Напротив, по мнению Рыжкова, крах экономической реформы начинается в 1989 г., когда в руководстве страны возобладали те, «кто слишком поспешал в очередное светлое будущее, кто хотел непременно вышибить дверь, в него ведущую, вместо того, чтобы спокойно подбирать к ней ключи. Именно поспешность, именно склонность политической власти и сопровождающих ее теоретиков «вышибания дверей» к ненужным и даже вредным, каковыми они быстро оказались, импровизациям, отсутствие очередности приоритетов, извечная наша любовь к словам вместо дела — все это так существенно раскачивало и без того не слишком прочное здание экономики, что оно в итоге и рухнуло»506. Совершенно очевидно, что компромисс между сторонниками разных подходов, разных скоростей перехода к рынку, заключенный в 1987 г., оказался иллюзорным. Гораздо менее очевидно, однако, какая из сторон в этом споре ближе к истине. В чем, действительно, состояли причины провала экономической реформы в СССР? Было ли это главным образом сопротивление бюрократии и можно ли было (и если можно, то как) ему противостоять? Были ли, с другой стороны, в принципе возможны постепенные рыночные преобразования в той ситуации, которая сложилась в стране в конце 1980-х гг.? Оставалось ли время, чтобы, говоря словами Рыжкова, «спокойно подбирать ключи к двери»? Или же, как напишет позднее А. Н. Яковлев, один из главных просчетов Горбачева заключался в попытках примирить непримиримое — в данном случае — централизованное планирование и рынок?507. Последняя проблема сразу же встала в практическую плоскость: что делать в условиях начавшейся экономической реформы с пятилетним планом, принятым в 1986 г., как обеспечивать народно-хозяйственные пропорции и общегосударственные интересы при переходе предприятий на хозрасчет и самофинансирование. Ученые-экономисты были едины в том, что ускорение темпов роста, заложенное в пятилетний план, несовместимо с качественными преобразованиями, с перестройкой экономического механизма508. Государственный заказ в качестве меры, балансирующей план и рынок, интересы общества и отдельного предприятия, также подвергался резкой критике. Он зачастую превышал прежние плановые задания и охватывал не менее 80 % производственной программы предприятия509. «Некоторые министерства под шум речей о перестройке установили на достаточно длительное время нормативы отчислений от прибылей предприятий в свою пользу на уровне 80-90 и более процентов. Реальные возможности промышленных и сельскохозяйственных предприятий распоряжаться своими деньгами, т. е. своими фондами и сегодня парализованы действующими ведомственными инструкциями»510. Под видом госзаказа министерства и ведомства пытались сохранить привычное директивное планирование, определяя в некоторых случаях даже нормативы внутризаводского производства и внутриотраслевые связи. То же самое происходило в оптовой торговле: она рассматривалась как форма распределения средств производства органами Госснаба, размещающими заказы511. В итоге ситуация возвращалась на круги своя: «мы должны увеличивать объемы, чтобы не было дефицита. Это — порочное представление, в корне порочное, потому что количественное наращивание объема производства проблему дефицита не решает, а усугубляет ее. (...) Например, мы предлагаем и сейчас 100 % розничного товарооборота включить в объем государственного заказа. Какова здесь логика? С розничным товарооборотом плохо, план не выполняется, деньги не оборачиваются - надо включать в госзаказ. (...) Дело в системе, и сама попытка решить проблему старыми методами результатов дать не может»512. Горбачев считает, что «все объяснялось просто: не хотели упускать из рук рычаги власти. Кто определяет показатели, выделяет ресурсы — тот царь и бог, властелин и благодетель. Сама система нуждалась в сохранении дефицита, иначе рушилась монополия с ее спутниками: подношениями, взятками, взаимными услугами и т. д.»513. В этом, несомненно, заключалась существенная часть истины: последовательный переход к рынку делал ненужной огромную, громоздкую структуру управления и занятых в ней людей с их интересами и статусом. Тяжелая объективная проблема экономической реформы состояла в том, что перевод предприятий на хозрасчет приходилось осуществлять с помощью хозяйственного аппарата, который не только не был в этом заинтересован, но и справедливо видел в реформе угрозу собственному положению514. Рыжков, однако, обращает внимание на другую сторону проблемы: «Мы требуем перехода на прямые связи. А предприятия в ответ кричат: вы что, бросить нас хотите? По прямым связям ВАЗ запросил подшипники, а подшипниковый завод отвечает: у меня их нет, мне стали под них не дали! И куда обратиться? Всё! Завод закрывать?! На таких вещах печать нынешней системы. Мы не можем враз перевернуть страну. И все начать с чистого листа. Или завод "Электросила". Директор говорит: ладно, прямые связи — так прямые связи. Но учтите: на сколько я договорюсь со смежниками, столько вы, государство, и получите моей продукции! И мы не знаем, кто за что отвечает: и предприятие отвечает за произведенный болт, и министерство отвечает за этот болт!»515. Горбачев и его сторонники политбюро, как и подавляющие большинство перестроечных публицистов, обращали главное внимание на сопротивление реформе со стороны хозяйственной и партийной бюрократии, считая как бы само собой разумеющимся, что предприятия и трудовые коллективы стремятся к хозяйственной и финансовой самостоятельности и готовы нести за нее ответственность. Действительно, директора предприятий, по словам Рыжкова, требовали полной свободы во всем, что касается производства, реализации товара, распределения прибыли, но одновременно настаивали на сохранении системы централизованного обеспечения ресурсами и капиталовложениями516. Предприятия, иначе говоря, стремились к самостоятельности там, где речь шла о прибыли, но предпочитали, чтобы государство по-прежнему брало на себя их издержки. Это было естественно — предприятия, как и министерства, были частью старой системы. Поэтому ее радикальная перестройка, трансформация на рыночной основе требовала не только снятия бюрократического пресса, опеки и вмешательства в производственную деятельность со стороны аппарата. Не менее важным было создание новых экономических институтов — правил экономического регулирования, в том числе регламентирующих ответственность предприятия за результаты его экономической деятельности (банкротство!); разграничения прав между собственниками различного типа (например, государственными предприятиями и кооперативами), банковской и кредитной системы и еще многого, многого другого. Новая система не могла возникнуть сама по себе, только оттого, что была бы разрушена советская бюрократическая настройка и побеждено сопротивление аппарата. Этого, как представляется, не понимал не только Горбачев, но и подавляющее большинство экономических публицистов и всей демократической интеллигенции того времени. У Горбачева, действительно, не было представления о том, как вести экономическую реформу (с чем он фактически соглашается, уповая на то, что это должна была подсказать сама жизнь и логика преобразований). Этого представления, видимо, и не могло быть, ему неоткуда было взяться: ни советская экономическая наука, ни практика бесчисленных и бесконечных «хозяйственных экспериментов» не могли дать знания о том, как, разрушая командно-административную систему, одновременно строить институты рыночной экономики. Это ни в коем случае не было виной Горбачева: в этом отношении, как и во многих других, он был продуктом старой системы — слово «революция» имело над ним магическую власть. Не было этого знания и у Рыжкова, который W '-'Г"» отказывался считать перестройку революцией. В его представлении «перестройка, то есть постепенная замена старого на новое», также не включала создание принципиально новых институтов, а лишь модификацию, «улучшение» старых.
Вместе с тем, как экономист-практик и председатель Совета министров, он в гораздо большей мере, чем Горбачев, отдавал себе отчет в том, «что различные части экономической системы были жестко интегрированы и что изменения одного элемента экономики могут иметь разрушительные последствия для других ее частей и экономики в целом, если эти изменения не были четко скоординированы»1. Одной из таких мер, резко ускоривших процессы внутреннего разложения советской экономики, стала возможность создавать кооперативы при государственных предприятиях. Так возникло четыре пятых действовавших к середине 1989 г. на территории Российской Федерации кооперативных организаций — от отраслей общественного питания и медицинских услуг до производства оборудования и импорта товаров длительного пользования. Такие кооперативы имели возможность покупать сырье и материалы по фиксированным государственным ценам, работать на государственном оборудовании и в государственных помещениях за символическую арендную плату (или вообще бесплатно), но могли продавать свою продукцию по рыночным ценам. Во многих случаях они ограничивались простой перепродажей: не создавая новой продукции и не оказывая дополнительных услуг, они лишь извлекали выгоду из своего монопольного положения за счет роста цен. Кооперативы становились легальным каналом вывода средств со счетов государственных предприятий и обогащения их руководителей1. Еще больше усугубила ситуацию фактическая ликвидация монополии внешней торговли: с апреля 1989 г. начинает действовать правительственное решение, позволившее вести самостоятельную внешнеэкономическую деятельность государственным, кооперативным и иным организациям и предприятиям517. В число «иных» попали, в частности, «центры научно-технического творчества молодежи» — организации, контролируемые комсомольскими активистами: специальным постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР они были допущены к хозяйственной, коммерческой и внешнеэкономической деятельности518. Право на лицензирование внешнеторговой деятельности получили около пятидесяти организаций. Это привело, как признает Рыжков, к «лихорадочной продаже всего, что можно продать — пусть даже по демпинговым ценам, к ущемлению прав республик, на территории которых находились запасы сырья или даже предприятия, входившие в юрисдикцию Центра»519. Это ни в коей мере не означает, что разрешение кооперативов или либерализация внешней торговли были ошибочными решениями. Напротив, они были необходимы для децентрализации советской системы, появления в ней конкурентного начала, без чего невозможен был переход к рынку. Отсутствовало, однако, представление о том, что сами по себе, без необходимого принятия еще целого ряда мер, без комплексного, системного характера всей экономической политики, эти решения не только не будут работать в нужном направлении, но могут привести к совершенно неожиданным последствиям. Именно так получилось с Законом о кооперации: частная собственность, о которой ни словом не говорилось в бесчисленных решениях, постановлениях партии и правительства и законах 1987-1989 гг., пробивала себе дорогу под видом кооперативной, обескровливая при этом государст венные предприятия, из которых шел массированный отток ресурсов и средств в руки директоров, управляющих и людей, контролирующих кооперативы. В этом же направлении действовал и принятый в конце 1989 г. Закон об аренде, в соответствии с которым арендатор имел право полностью или частично выкупить арендованное имущество, что открывало широкие возможности приватизации для управленческого персонала предприятий520. Может быть, оглядываясь на то время, следует признать, что это и был единственно возможный путь становления частной собственности в стране, где на само это понятие в течение 70 лет было наложено табу? Если это и так, то частная собственность, которая возникала подобным образом, с самого начала носила незаконный, «воровской», нелегитимный в глазах большинства населения характер. Складывалась ситуация абсолютной размытости, неадекватности всех экономико-правовых институтов: частная дефакто собственность юридически не существовала, государственная переставала ей быть, а кооперативная по названию не имела никакого отношения к кооперации. Экономика в этих условиях становилась мало управляемой, поскольку государственная экономическая политика имела дело с фикциями. Политика половинчатых шагов — введение элементов рынка без разрешения частной собственности и ее правового оформления — начала ускоренно разлагать не только государственную собственность, но и самое государство, которое было от нее неотделимо. Такого результата, конечно, не ожидал никто: ни сторонники постепенных шагов в правительстве, ни их противники в политбюро, выступавшие за радикальную реформу. Дело было, по-видимому, не в том, быстро или медленно ее осуществлять, а в последовательности шагов и системном характере мер. Для того чтобы перейти к рынку, не было необходимости разрушать государственную собственность тем или иным способом. Требовалось, однако, радикально изменить институциональные условия ее существования: государственный сектор может функционировать в соответствии с рыночными механизмами в том случае, когда рядом с ним действует легальный частный сектор и, главное, когда есть государственные институты, отделенные от государственной собственности. Разумеется, многое из сказанного становится ясным задним числом, по прошествии времени. Вряд ли справедливо было бы ожидать полного понимания от непосредственных участников событий, вовлеченных в борьбу и противостояние, когда казалось, что стоит преодолеть косность и сопротивление противников, как реформа начнет приносить плоды. В одном вопросе, однако, ясность была с самого начала: практически все принимавшие участие в принятии экономических решений уже в 1987 г. отдавали себе отчет в том, что без изменения системы ценообразования экономическая реформа невозможна. Нельзя было предоставить государственным предприятиям и кооперативам хозяйственную и финансовую самостоятельность, сохранив при этом систему фиксированных оптовых и в особенности розничных цен. «Основная трудность экономической реформы, — как пишет Дж. Хаф, — заключалась в том, что экономика, в которой деньги имели второстепенное значение, должна была быть трансформирована таким образом, что деньги становились в ней главным стимулом действия. Рубль должен был стать внутренне конвертируемым, а управленцы должны были получить право приобретать за деньги товары производственного назначения по своему усмотрению. Субсидируемые цены должны были быть приближены к рыночным, в особенности цены на те товары, которые могли продаваться на мировом рынке»1. В течение всего 1987 г. и большей части 1988 г. в политбюро шли дискуссии о том, как осуществить ценовую реформу; в том, что она необходима, было практически полное единство мнений, «...если не переведем их [цены] на научную базу, не согласуем их с реальностью, никакого механизма экономического управления у нас не будет», — резюмирует Горбачев результаты обсуждения этого вопроса на политбюро 14 мая 1987 г.521. Ситуация усугублялась резко ухудшившимся в 1987 г. финансовым положением страны: в 1985-1986 гг. на мировом рынке резко подешевели нефть и газ, за счет экспорта которых в значительной мере пополнялась доходная часть бюджета СССР522. Однако Советский Союз был не только экспортером топлива, но и крупнейшим в мире импортером зерна и одним из крупных им портеров продовольственных товаров. К середине 1980-х гг. каждая третья тонна хлебопродуктов производилась из импортного зерна, на зерновом импорте базировалось и производство животноводческой продукции523. При этом государство, поддерживая стабильные розничные цены, дотировало большую часть продуктов питания. Сумма дотаций на продовольственные товары в 1987 г. составила 56 млрд рублей или 45 % от общего объема их продажи524. В 1989 г. дотации на продовольственное потребление в государственном бюджете составляли около 1/3 его расходной части, доля дотаций в розничной цене на основные продукты питания составляла от 14-20 % (сахар и хлеб) до 72-74 % (масло и мясо)525. Выступая на заседании Политбюро в апреле 1987 г., министр финансов СССР Б. И. Гостев сказал: «Финансовое положение оказалось у кризисной черты. Начались инфляционные процессы. ...Потери от брака — 15 млрд рублей. Потери за счет снижения цен на нефть на мировом рынке — 15 млрд. От водки — еще 15 млрд. Итого — 30. [Так в тексте. — И. Д., Т. В.] Все шесть отраслей, которые перешли на новые методы работы, в 1986 г. сработали хуже, чем в 1985-м. ...Проблема розничных цен. Сумма дотаций, если ничего не изменим, вырастет до 100 млрд рублей только на продовольственные товары в 1990 году»526. Изменение системы ценообразования диктовалась, таким образом, не только потребностями экономической реформы, но и необходимостью финансовой стабилизации. В любом случае цены необходимо было повышать, вопрос заключался в том, как это делать. С точки зрения логики перехода к рынку было два основных способа, публичная дискуссия вокруг которых становилась все более напряженной. Один подход заключался в том, что государство в качестве первого шага установит более высокий уровень фиксированных цен, чтобы затем постепенно их «отпускать». При этом приведение уровня цен ближе к рыночному должно было сопровождаться соответствующей компенсацией через повышение зарплат, с тем, чтобы снизить шок от ценового скачка. Другой подход состоял в том, что новые цены должны были стать результатом внедрения рыночного механизма и должны были изменяться в зависимости от колебаний рынка. С точки зрения логики финансовой стабилизации главной целью увеличения розничных цен являлось сокращение дефицита государственного бюджета и уменьшение инфляционного давления527. Элементы этих подходов переплетались в позициях членов политбюро, каждый из которых оценивал ситуацию в соответствии с собственным мировоззрением и сферой профессиональной ответственности. Рыжков, по мнению Гайдара, «наиболее энергично отстаивал в советском высшем руководстве идею о необходимости повышения цен, как способе решения финансовых проблем СССР»528. Рыжков считает отказ от ценовой реформы в 1987-1988 гг. главной ошибкой реформаторов: «Мы разорвали реформу как раз на этом, самом принципиальном для нее вопросе. (...) вместе с законом о госпредприятии мы приняли пакет документов, среди которых было и постановление о ценах. Многие отрасли промышленности, особенно в сельскохозяйственной переработке, работали в убыток, государство мощно дотировало каждую буханку хлеба, каждую бутылку молока, каждый батон колбасы. Осенью 87-го мы настойчиво ставили вопрос о реформе ценообразования: давайте переходить на новые цены — оптовые, закупочные, розничные»529. В принципе против реформы цен никто не возражал, поддерживал ее и Горбачев, выступая, однако, «против попыток за счет повышения цен сокращать дефицит госбюджета. Все, что получим, надо отдать населению через зарплату, может быть за исключением высокооплачиваемой верхушки»530. «Система компенсационных мер продумана, — отвечал на это Рыжков. — Давайте от слов к делу пойдем, хватит болтать о реформах, о предстоящем вхождении в рынок. (...) А нам в ответ: подождите, не спешите, еще не время, народ нас не поймет. И это говорили не только политики, но и ученые, которые ранее уверяли, что без изменения ценообразования четкие реформы экономики невозможны»1. В этом, собственно, и заключалась основная проблема, главный камень преткновения. Здесь логика экономической реформы сталкивалась с политической логикой, поскольку повышение розничных цен неизбежно вызвало бы раздражение населения и падение доверия к руководству страны. Пусть эти цены давно уже стали фикцией за пределами столичных городов, да и в этих городах все меньше можно было купить по «государственным» ценам. Пусть подавляющая часть продовольственных дотаций, как показывает Е. Гайдар, приходилась на десятую часть населения, притом наиболее обеспеченную2. Тем не менее миф о «килограмме мяса за два рубля» оставался одной из главных основ стабильности власти, и перешагнуть через него перестроечное руководство не решалось. «Розничные цены. Как подойти? Может, два продукта — хлеб и мясо или три продукта держать... Но в остальном отпускать. Готовить серьезно и решать один раз. Иначе общество не выдержит. Плохо при Брежневе было, но цены держались. А теперь? "Хорошие ребята" собрались там, наверху, а цены взлетают! Вот что про нас уже говорят. Народ любит устойчивость. Нельзя создавать неуверенность. Руководство, которое пришло в 1964 г., выиграло в глазах населения стабильностью. Но на этом же оно и проиграло, скатилось к застою», — говорит Горбачев на заседании политбюро 23 апреля 1987 г.3. «Объявим о ценах, объявим о сокращении аппарата, и такая суматоха пойдет. И народ скажет: зачем нам все это? Не до перестройки нам, а просто чтобы было получше! (...). Вопрос о ценах принципиальный, коренной. Если его не решим, не будет ни хозрасчета, ни самофинансирования, не будет работать перестройка. Но начинать новое в политике с повышения цен... это, знаете! Что-то, однако, надо делать. Но как, на каком этапе сказать и что конкретно предложить?» — размышляет он 14 мая того же года4. В этих колебаниях Горбачев не одинок: остальные члены политбюро — от Ельцина до Слюнькова — также считают что «общество еще не готово»5. Поддерживали это точку зрения и большинство экономистов-рыночни- ков — Т. Заславская, С. Шаталин, Л. Абалкин, Г. Попов, Н. Шмелев, которые считали, что повышение розничных цен может «загубить перестройку», восстановив против нее общество531. В результате политическая логика возобладала: ценовая реформа была отложена до начала 1990-х гг., хотя, как признает Горбачев, было очевидно, что условия для нее будут неумолимо ухудшаться532. Последствия этого решения, точнее, отказа от него, оказались для экономики весьма тяжелыми. Попытки сочетать стабильные цены с расширением самостоятельности предприятий, быстрым ростом кооперативного сектора и либерализацией внешней торговли вели к ослаблению финансовой политики государства, устойчивому превышению доходов населения над расходами, к ускорению инфляции, расстройству денежного обращения и потребительского рынка. Встроенные в старую административно-хозяйственную систему элементы новых рыночных отношений приводят к тому, что с конца 1988 г. эта система начинает работать «вразнос». По мнению Е. Гайдара, «принятый в 1987 г. советским руководством выбор линии на экономическую и политическую либерализацию, в условиях острого валютного и финансового кризиса, которым оно не было готово управлять, оказал серьезное влияние на тактику развития событий, на то, как рухнула советская экономика»533. Была ли у Горбачева возможность действовать по-иному, исходя в первую очередь из потребностей экономической реформы? По-видимому, уже нет: начав в 1987-1988 гг. демократизацию политической системы, перестроечное руководство резко ограничило свои возможности осуществлять экономическую политику советскими методами — сверху, без учета общественного мнения. Горбачев сталкивается с этим, когда вопрос о ценах становится в 1988 г. в центр ожесточенных дискуссий в прессе, которые власть фактически проигрывает. Кроме того, Горбачев начинает политическую реформу, демократизацию с тем, чтобы ослабить партийно-хозяйственную элиту, которая, как он считал, тормозила перестройку экономики, и поэтому он не мог пойти на меры, которые лишили бы его поддержки в обществе. Политическая логика доминировала, и это было результатом и ценой того стратегического выбора, который был сделан в конце 1986 — начале 1987 г.534. Означает ли это, что экономическая реформы была в принципе не совместима с политической? На наш взгляд, нет. При более решительном, последовательном и комплексном подходе к реализации экономической реформы, включая обязательное юридическое признание права частной собственности, логика политического и экономического процессов могла бы быть взаимоусиливающей. Так, закон о кооперации (как и закон об индивидуальной трудовой деятельности) открывал путь для демократического развития капитализма1 «снизу», через становление мелкой и средней собственности, которая развивалась бы параллельно государственному сектору, постепенно вытесняя его из наиболее прибыльных сфер экономической активности. Тем самым создавалась историческая возможность для отделения собственности от власти, для выхода за пределы той исторической традиции («траектории предшествующего развития»), которая и в дореволюционной России, и в СССР закрепляла их единство. Формирование массового сектора мелкой и средней собственности могло бы усилить и политическую составляющую демократической реформы, поскольку связанные с этим сектором слои, наряду с гуманитарной и научно-технической интеллигенцией, квалифицированными рабочими, были, несомненно, заинтересованы в демократической трансформации политической системы, которая позволила бы им эффективно отстаивать их экономи ческие интересы и требования. Эта возможность не была реализована: кооперативы в действительности стали одним из каналов теневой приватизации государственной собственности, а слой мелких и средних собственников ни в СССР, ни затем в России так и не сформировался. Развитие капитализма пошло по преимуществу «сверху» через «конвертацию» хозяйственной, партийной и комсомольской номенклатурой своей власти и властного статуса в частную собственность «де-факто», сохраняя и воспроизводя на новом этапе их традиционное единство. Реально этот исторический выбор был сделан в 1991-1993 гг., уже после распада СССР и ухода Горбачева от власти, поэтому его подробный анализ не входит в нашу задачу1. Нам же важно подчеркнуть, что то почти трагическое противоречие между потребностями политической и экономической реформ, которое возникло в 1987-1988 гг. не было результатом их принципиальной несовместимости или предопределения, а лишь следствием непоследовательности в их осуществлении. Начало экономической реформы заставляло посмотреть на взаимоотношения политики и экономики еще под одним углом зрения. Приступая к политической демократизации, Горбачев представлял ее себе как «пробуждение общества», как активизацию народа для общего движения вперед, а не как постоянное столкновение различных, в том числе противоположных интересов. Первые же меры по экономической либерализации (разрешение индивидуальной трудовой деятельности и кооперативов), и в особенности нараставшее отторжение их общественным мнением, возлагавшим на них главную ответственность за рост цен и дефициты на продовольственном рынке, заставляли понять, что общество не монолитно, что отнюдь не весь народ «горой стоит за перестройку», как это казалось Горбачеву во время его многочисленных встреч с трудящимися. Академик Т. И. Заславская в статье «О стратегии социального управления перестройкой», опубликованной в 1988 г. в нашумевшем сборнике «Иного не дано», показала, что сторонники и противники перестройки были в каждом социальном слое советского общества, что механизм ее торможения формировался не только бюрократами. «В его формировании принимают участие и представители ведущей силы нашего общества — рабочего класса, причем в достаточно ощутимых масштабах. Так, по данным социологического обследования, проведенного Академией общественных наук в начале 1988 г., «только каждый четвертый-пятый рядовой работник безоговорочно поддерживает экономическую реформу, ожидает от нее положительных результатов в течение ближайших двух-трех лет. Остальные сомневаются в ее успехе, либо рассчитывают на ее плоды в отдаленном будущем. Только четверть опрошенных считает необходимым перестраивать свою личную работу»1.
<< | >>
Источник: Долуцкий И. И., Ворожейкина Т. Е.. Политические системы в России и СССР в XX веке : учебно-методический комплекс. Том 3. 2008

Еще по теме ПОПЫТКА ЭКОНОМИЧЕСКОЙ РЕФОРМЫ:

  1. § 1. Аграрная и земельная реформы как неотъемлемое звено экономических реформ: понятия, исторические, идеологические и социально-экономические предпосылки
  2. § 1. Попытки проведения реформ
  3. Попытки реформ
  4. ПОПЫТКИ БОЛЕЕ ОСНОВАТЕЛЬНЫХ РЕФОРМ
  5. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ РЕФОРМА
  6. 1.2. Углубление экономической реформы в России и ее связь с маркетингом
  7. 2.2. Система экономических реформ Петра I: необходимость, структура, общая оценка
  8. 7.1. Необходимость, основные направления и последствия административных экономических реформ Н.С. Хрущева (1953-1964гг.)
  9. РАЗДЕЛ 5 ПРИОРИТЕТНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ СОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ РЕГИОНАЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ В УСЛОВИЯХ ПРОВЕДЕНИЯ ЭКОНОМИЧЕСКИХ РЕФОРМ РОССИИ
  10. Реформа хозяйства или реформа власти?
  11. РОЛЬ ГОСУДАРСТВА В «ДОГОНЯЮЩЕЙ МОДЕРНИЗАЦИИ»: РЕФОРМЫ ПОСЛЕ 1789 ГОДА В ГЕРМАНИИ И «ВЕЛИКИЕ РЕФОРМЫ» В РОССИИ В СРАВНИТЕЛЬНОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ Й. Цвайнерт
  12. Выявление экономических законов и новых тенденций в социально-экономическом развитии общества — главное предназначение экономической науки
  13. ПЕРВЫЕ ПОПЫТКИ ЕВРОПЕЙСКОЙ ИНТЕГРАЦИИ
  14. бб) Попытки обоснования
  15. Последние попытки сопротивления
  16. Попытки модифицировать модель рационального поведения человека
  17. Попытка классификации общих принципов