ИЮНЬ-ОКТЯБРЬ 1957 Г.: «СВОЕГО РОДА ЗВЕРИНЕЦ», ИЛИ КТО В ДОМЕ ХОЗЯИН?

С весны стали они собираться в кабинете главы правительства и обсуждать, что с Никитой делать. У них было не просто численное большинство среди членов президиума. В их руках — все ключевые посты в руководстве государством.
Решили, как и в 1953 г., сместить Никиту с партийного поста в узком кругу, на президиуме. И вообще ликвидировать должность первого секретаря. А Хрущеву оставить сельское хозяйство. Правда, не удалось получить согласия на поддержку со стороны маршала Жукова, за которым стояла армия. Но он — лишь кандидат в члены президиума, решающего голоса при голосовании не имеет и, конечно же, подчинится его решениям. Надеялись на нейтралитет маршала, вполне согласного с тем, что первого секретаря в партии быть не должно. Что же касается генерала Серова, председателя КГБ, приятеля Никиты, доброго знакомца Жукова, то предполагали его уволить. Молотов четверть века спустя рассказывал: «[В] нашей группе не было единства, не было никакой программы. Мы только договорились [Хрущева] снять, а сами не были готовы ктому, чтобы взять власть»88. Можно усомниться по поводу взятия власти, но все прочее — бесспорно. Лишь через 40 лет были опубликованы документы, позволившие реконструировать события и уточнить официальные формулировки89. 18 июня 1957 г. члены президиума настоятельно порекомендовали Никите Сергеевичу созвать срочное заседание. Когда недоумевающий Первый собрался было председательствовать, Маленков предложил сделать это Булганину, а глава Совмина тут же предоставил слово Георгию Максимилиановичу. Ошарашенный Никита услышал от Егора такое, что и в горячечном бреду не явится, разве что в пыточном 37-го. И культ личности своей он формирует, и президиум-то он раскалывает, и неправильно представляет отношения между партией и государством, и сбился на зиновьевское отождествление диктатуры пролетариата с диктатурой партии. Маленкова поддержали Молотов, Каганович, Первухин и — чего никак не ожидал Хрущев — Ворошилов с Булганиным. Положение стало совсем безнадежным, когда выяснилось, что и Шепилов с ними. Из восьми присутствовавших членов президиума только Микоян остался верен Хрущеву. Из четверых кандидатов (вместе с Жуковым, подошедшим позднее) Первого поддерживали трое. Но Фурцевой не давали и слова вставить, а на Брежнева Каганович так рявкнул, что Леонид Ильич едва сознание не потерял. Однако вставшие намертво Никита, Анастас и министр обороны требовали, чтобы заседание перенесли на следующий день, иначе они уйдут, и кворума не будет. Протоколов заседаний не вели, реплики персонажей и ход борьбы можно восстановить лишь приблизительно: по выступлениям на июньском пленуме ЦК, позднейшим проговоркам, рассказам. Поэтому неизвестно, действительно ли 19 июня, после того как при голосовании 7 членов президиума высказались за снятие Хрущева, а 4 — против, и Булганин, огласив результаты, еще не успел опустить свой победный взор, маршал Жуков отрезал: «Армия против этого решения!» Но именно так он должен был сказать, и вся страна поверила, что маршал это сделал. На стороне Первого секретаря уже имелось двукратное численное превосходство: четыре члена президиума, шесть кандидатов, почти все секретари (кроме Шепилова). Они требовали созыва пленума ЦК. Хрущев кричал, что его смещение незаконно, его избрал пленум, пусть он и решает. Молотов логично возражал: нас тоже пленум избирал, доверие оказал, мы от его лица можем принимать любые решения. Тут и родилось предложение пост Первого секретаря упразднить вообще, ликвидировав тем самым всякую угрозу культа любой личности. Как когда-то «верховники», олигархи хотели свободы и гарантий для себя. Помнится, «тов. Сталин» подобные ситуации описывал «как своего рода зверинец». Но так ли было на самом деле, как Вы думаете? Ведь Хрущева обоснованно критиковали за нарушение принципов коллективного руководства, за экономический авантюризм, за необдуманные внешнеполитические действия, за нарушение всяких человеческих приличий. Никита Сергеевич в схватке на президиуме не смел обвинить своих оппонентов в причастности к массовым репрессиям. Во-первых, и он сам с Микояном и Серовым нес за них ответственность, а во-вторых, ни Булганин, ни Сабуров с Первухиным, ни тем более Шепилов к ним отношения не имели, и бояться разоблачений или выступать против решений XX съезда эти олигархи не думали. 20 и 21 июня бесплодные дискуссии в Кремле продолжались. Тем временем председатель КГБ генерал Серов и аппарат ЦК по своим каналам связи подняли по тревоге членов ЦК по всей стране. Министр обороны маршал Жуков отдал приказ транспортной авиации немедленно перебрасывать их в столицу. Командующий Московским военным округом К. С. Москаленко, произведенный в 1955 г. в маршалы, по приказу Жукова привел войска округа в боевую готовность. Собравшиеся в Москве члены ЦК подготовили несколько обращений в президиум с требованием срочного созыва пленума. Армейское и чекистское начальство, министры и их заместители, секретари обкомов и союзных республик, т. е. генералы военные и статские заявляли, что решение вопроса о руководстве ЦК и секретариата нельзя скрывать от членов пленума. Впервые за многие десятилетия ЦК, требуя своей доли власти, провозглашал, что не может стоять в стороне от проблем руководства нашей партией. Генерал Серов, которому подчинялась охрана Кремля, провел в «сердце нашей Родины» маршалов (Жуков, его первый заместитель и командующий войсками Варшавского договора Конев, Москаленко — члены ЦК) и иных цекистов, которые намеревались принять участие в заседании президиума, игнорировавшего все обращения. В приемную им навстречу большинство президиума отрядило Булганина и Ворошилова. От меньшинства вышли Микоян с Хрущевым. Председатель правительства что-то говорил о пленуме через две недели, а Климент Ефремович при всех своих регалиях и в доспехах, чуть ли не на коне (как расскажет XXII съезду Хрущев), крыл кавалерийским матом Серова. Ответная речь генерала, схватившего престарелого маршала за грудки, свидетельствовала о тесной преемственности поколений: молодежь демонстрировала верность традициям отцов и ни в чем не уступала. Теплая беседа в дружеской обстановке (выражаясь языком дипломатического протокола того времени) продолжалась довольно долго. А меж тем ужас охватил президиум. Сабуров возопил, что не верит теперь Никите: это ты, Никита, все подстроил, сегодня военные — завтра танки! А потом нас будут арестовывать, уточнил Шепилов. Кто-то воскликнул, что танки уже окружают Кремль. С простодушным цинизмом Хрущев парировал: спокойно, это не танки, а члены ЦК. Молотов твердил, де, не будем никого принимать. Никита Сергеевич гнул свое: мы — слуги пленума, а пленум — хозяин. Вечером 21-го президиум, не выдержав осады, сдался, согласившись открыть пленум 22-го. Правоверные сталинцы все пытали отставленного Молотова: чего ж вы, сняв Хруща, к парторганизациям, к народу не обратились? Не в наших руках были парторганизации, печалился Вячеслав Михайлович. Да и нечего нам было противопоставить ему. А Хрущев противопоставил: вам при Сталине тяжело было, а теперь будет легче. Это подкупало. Обиженных среди верхушки было много. И среди кадров. Рабочих тоже подкупили: теперь, мол, будет спокойнее, не будет гонки вперед90. А Вы говорите — зверинец! Кстати, не забудьте сделать выводы. Целую неделю (22-29 июня) бушевал пленум ЦК, олигархи сладострастно топтали «антипартийную группу Маленкова Г. М., Кагановича Л. М., Молотова В. М.». (Д. А. Волкогонов подсчитал: выступления Кагановича прерывали вопросами и выкриками 112 раз, Маленкова — 117, Молотова — 24491.) Блуждая по российскому историческому бездорожью, увязая в грязи, цепляясь за кости, переходя вброд кровавые потоки, мы уже привыкли брезгливо отворачиваться от человеческой подлости, порой и не замечаем ее, заменяя моральные оценки институционально-безвредным успокаивающим анализом. Вместо того чтобы сказать: «Господа, вы — звери!», мы резюмируем: «Да, политическая культура была крайне низка и примитивна», допуская даже не то, что она со временем расцветет (еще бы, на кровью-то удобренной почве), а то, что она уже существует. Но порой, нахлебавшись хлипкой грязцы из ушатов пыточных протоколов, вынырнув из клоак стенограмм партийных форумов, разгребая груды увенчанных высокими правительственными наградами и всенародной любовью нечистот, оставленных отечественными мастерами культуры, мы, не выдержав, вместе с классиком вопием: «И до такой ничтожности, мелочности, гадости мог снизойти человек! мог так измениться! И похоже это на правду?» Но знаток наших мертвых душ непреклонен: «Все похоже на правду, все может статься с человеком». На пленуме присутствовали почти 270 из 315 членов, кандидатов в члены ЦК и членов Центральной ревизионной комиссии. Выступили более 60 человек, свыше 160 изложили свои оценки письменно. И ни один не гаркнул: «Всепокайтеся, атаманы-молодцы! Где же были наши глаза, чем мы думали, когда всего год назад выбирали эту антипартийную группу в президиум?». Никто, одурев в патриотическом угаре, не брякнул: «Оно, конечно, Молотов, Маленков, Каганович и примкнувший к ним Шепилов обидели нашего дорогого Никиту Сергеевича. Но, товарищи, как же можно обещать Японии Курильские острова, политые кровью наших солдат?» Не внес компромиссное предложение Микоян, чуть не утонувший во время бури в Охотском море: «Товарищи, мы клеймим позором и нехорошими словами антипартийную группу, но на кой черт сдались нам те острова за тридевять земель, давайте подумаем, раз уж разговор зашел». Не встали министры и их заместители в едином порыве: «Вы, Никита Сергеевич, конечно правы, и т. д. Молотов и другие, погорячились. Но вот насчет совнархозов и целины означенные товарищи-то верно говорили. Растолкуйте, как за три года можно утроить производство мяса». И победоносный маршал Жуков, утюжа гусеницами аргументов позиции врага, не рявкнул в боевом запале: «Вот эти гады отвечают за репрессии. Ноя служил перед войной на Украине, скажите, Никита Сергеевич, кто там вырубил всех военных и гражданских под корень? Как обстояли дела в Москве, где вы руководили в 30-е годы? Очень мне и пленуму интересно знать, потому что броня наша крепка и танки куда как быстры». А сами-то Молотов, Маленков, Каганович и примкнувший к ним Шепилов (именно в такой последовательности, в отличие от официально установленной, называли, как тогда шутили, самую длинную фамилию в стране) вместо того, чтобы поднывать: «Мы нарушили всякие партийные нормы. Мы встали на путь, вредный для интересов партии. Правильно нас осудили, и мы свою позицию осуждаем», взяли бы, да подали в отставку. Уходим, де, в знак протеста и невозможности убедить пленум в своей правоте. Как Вы думаете, почему никто этого не сделал, о чем свидетельствует подобное бездействие? Но не полезнее ли удивиться: а что же обличитель нацистских преступлений на Нюрнбергском процессе, Генеральный прокурор СССР Руденко, уже несколько лет реабилитировавший безвинно казненных и посаженных, не поведал пленуму о возбуждении Генпрокуратурой уголовных дел против ведомых злодеев? Пленум готовил секретариат ЦК, направляемый (наряду с Хрущевым) Сусловым и Брежневым. В постановлении пленума перечень прегрешений «антипартийной группы» занимает почти семь страниц1. Но главное из того, что звучало на пленуме, постановление пробормотало скороговоркой. Не желал Никита Сергеевич нарываться на обсуждение своей внутренней и внешней политики. Но очередное ее одобрение от пленума получить не мешало. Поэтому дежурный набор обвинений Маленкова, Кагановича и Молотова включал сопротивление борьбе с бюрократизмом, созданию совнархозов, освоению целины, ликвидации последствий культа личности, расширению прав союзных республик, противодействие призыву «догнать и перегнать», смягчению международной напряженности, отрыв от жизни, консерватизм, интриганские приемы, тайный сговор против ЦК, переход к фракционной борьбе и т. п. В целом же они хотели вернуть партию к неправильным методам руководства, осужденным XX съездом, стояли на неправильных, неленинских позициях. Четко обозначив эти позиции, в первый же день пленума нанес по ним сокрушительный удар маршал Жуков, выступление которого предопределило успех всей операции. Назвав Ворошилова, Кагановича, Маленкова и Молотова непосредственными организаторами и исполнителями черной, нечестной, антинародной работы по истреблению наших людей, наших кадров, министр обороны не стал воспроизводить свой доклад годичной давности, а огласил подготовленные аппаратом ЦК документы. И впервые услышали олигархи, что Сталин, Молотов и Каганович лично ответственны за казнь почти 39 тыс. человек. То есть отвечают-то они вообще за арест 1,5 млн человек в 1937-1938 гг., за расстрелы более чем 680 тысяч. А вот документы, ими подписанные и направленные в НКВД с санкцией на убийство, касаются 39 тысяч судеб. Среди них 45 членов и кандидатов в члены ЦК, почти 30 членов комиссий партийного и советского контроля, 26 наркомов и их замов, 136 работников различных наркоматов — всего 229 человек, обреченных за один лишь ноябрьский день 1938 года. Хрущев утверждал, что уже реабилитированы 232 тыс. невиновных, а Молотов и Маленков всегда возражали против этого. На Молотова полагаться нельзя — он догматик. Дай ему волю, ввергнет страну в авантюризм и войну развяжет. Хрущев зачитал черновик постановления политбюро 2 июля 1937 г. о создании троек, якобы написанный Кагановичем. Когда на пленуме оглашали резолюции поверженных олигархов на следственных делах: бить, бить и бить; мерзавцам так и надо; подлец и проститутка и т. п., из зала кричали: «ужас», «позор», «палачи». Но совершались ловкие подмены. Жуков акцентировал внимание на вине Маленкова, по его словам, большей, чем вина Кагановича или Молотова. Но партийных секретарей в Кремле интересовало не это. Они пытали Маленкова: исходя из каких соображений, он предлагает ликвидировать посты первых секретарей в центре и на местах? Хрущев напирал на то, что Каганович и Молотов вместе с Берией и Маленковым пытались провести свои гнусные намерения через Сталина, а тот отказывал, отклонял, но, оторвавшись от партии и народа, в конце концов пошел по пути репрессий. А ведь речь идет об истреблении сотен тысяч людей! В общем, зря они сейчас хотят все списать на Сталина. Сталин умер, а они хотят уйти от ответственности. Попытки обвиняемых сослаться на особенности политической обстановки того времени, на сталинский вывод об обострении классовой борьбы в зале поддержки не нашли. Напрасно сваливаете на покойника, не прикидывайтесь, кричал коллективный мозг партии. Поэтому все с пониманием отнеслись к пояснениям Брежнева и первого секретаря Ленинградского обкома Ф. Р. Козлова: антипартийная группа, боясь разоблачений, торопилась захватить руководство партией в свои руки, пыталась снять с себя ответственность за преступные действия, перекладывала ее исключительно на Сталина. Микоян сформулировал четко: группа использовала отдельные недостатки Хрущева, чтобы решить свои политические задачи, разговор о недостатках — лишь повод. И хотя Шепилову досталось не меньше, чем прочим, к кому он «примкнул», однако вопрос, поставленный им, — если мы перед всем народом и братскими компартиями скажем, что во главе нашей партии десятки лет стояли и руководили люди, которые являются убийцами, которых надо посадить на скамью подсудимых, то спросят, какая же вы марксистская партия, — допускал единственный ответ. И самый умный и демократичный опальный член коллективного руководства дал его: сейчас надо не писать историю, а делать ее.
И разве не были разумными тоскливые слова Кагановича: мы развенчали Сталина и незаметно для себя развенчиваем 30 лет нашей работы? Прежде чем решать, что Вы об этом думаете, познакомьтесь с материалами пленума, который открыто объявил об исключении из президиума и ЦК Кагановича, Маленкова, Молотова, Шепилова, одновременно решив не публиковать постановление в части, касающейся активно повинившихся. Ворошилов отделался обсуждением, Булганин получил строгий выговор с предупреждением, но они остались на своих постах и в президиуме. Первухина перевели в кандидаты, а Сабурова исключили из президиума вообще. Никого не исключили из партии, которая знала и вполне мирилась с тем, что в ее рядах остаются уголовные преступники, возглавлявшие страну несколько десятилетий. Показательно: Хрущев предоставил право голоса и кандидатам в члены ЦК, и членам ревизионной комиссии, а решения пленума одобрили единогласно все участники, только Молотов воздержался. А Хрущев делал свою историю: произвел в полноценные члены президиума Жукова, Брежнева, Суслова, Фурцеву и других своих сторонников, среди которых преобладали секретари ЦК (к концу года из 15 членов президиума 8 — секретари ЦК, еще трое — первые секретари обкомов и ЦК союзной республики). Среди 9 кандидатов также доминировали секретари разных уровней. Молотова сослал Никита Сергеевич послом в Монголию, Кагановича — директором комбината на Урал, Маленкова — директором ГЭС на Иртыше, Шепилова — профессором в Среднюю Азию. Первухин и Сабуров лишились постов заместителей главы правительства, а первыми замами Хрущев поставил А. Н. Косыгина и (чуть позднее) Д. Ф. Устинова. Такая стремительная, бескровная и убедительная победа над всеми противниками разом была не под силу даже генсеку Сталину! Почему, по-Вашему, она удалась первому секретарю, которого Молотов презрительно называл прасолом? 1956 и 1957 — годы выбора. Старшее поколение современников и исследователей (Микоян и Малия, Волкогонов и Авторханов, Боффа и Хоскинг) видело источник конфликта в противоборстве нового, реформаторского курса Хрущева, курса на десталинизацию, с одной стороны, и линии на реставрацию сталинских порядков, с другой. И все остальные противоречия считало производными от этого основного. Микоян, находившийся в эпицентре потрясений и решительно вставший на сторону Хрущева, не сомневался: Молотов, Каганович и отчасти Ворошилов были недовольны разоблачением сталинских преступлений, а Маленков и Булганин выступили против Никиты по личным соображениям и подчинились бы Молотову, очень стойкому в своих убеждениях; победа этих людей затормозила бы десталинизацию. Авторханов накануне июньского пленума доказывал: существовавший после 1953 г. режим «просвещенного сталинизма» уперся в альтернативу — либо назад к классическому сталинизму, либо вперед по пути уничтожения сталинизма вообще. Третьего пути нет! Советолог настаивал: того, что мнится Западу десталинизацией в смысле постепенного отхода от существовавшей в СССР системы, нет; на деле, в лучшем случае, идет строго контролируемая и направляемая сверху, проводимая в определенных рамках политика ликвидации отрицательных последствий культа личности. Хрущев хочет продвигаться сталинским путем, проклиная Сталина, пересмотрев практику его правления и поставив партию над полициеи, создавая тем самым предпосылки для проведения назревших реформ. После разгрома антихрущевской фракции уточнения незначительны. Велась не просто «голая борьба за власть между двумя группами коммунистической олигархии». Молотов и его сторонники, в отличие от Хрущева, поняли, что режим может держаться только как сталинский или вовсе погибнет, всякая критика сталинских методов, и шире — сталинизма, есть покушение на самоубийство92. Мы можем высказать три-четыре принципиальных возражения относительно изложенного, а Вы? С конца XX в. ученые (Е. Ю. Зубкова, Н. А. Барсуков, Р. Г. Пи- хоя и др.) взглянули на проблему по-новому. Выбор уже не кажется столь однозначным, а победа Хрущева — однозначно положительной. Во-первых, теперь никому не приходит в голову рассуждать о том, что пленум, поддержав первого секретаря, спас страну от великих потрясений (как мы увидим, он распахнул для них ворота). Во-вторых, все больше сторонников неизбежности разоблачения сталинизма (и десталинизации), подчеркивающих, что, не будь Хрущева, был бы Берия или Маленков, или кто-то другой, «с не менее, а может быть, и более радикальными антисталинскими идеями»93. В-третьих, акцент делается на том, что, получив впервые за многие годы возможность влиять на политические решения, ЦК действовал старыми методами и не озаботился созданием каких-либо противовесов единовластному правлению первого секретаря, фактически предоставив ему полную свободу действий. Поэтому, в-четвертых, получилось, что борьба за власть подчинила себе судьбу прогрессивных преобразований, произошла корректировка общего политического курса, смысл которой заключался в фактическом отказе от дальнейшей демократизации. У Вас найдутся контраргументы? Мы думаем, что 1956 год не только будущим антихрущевским фракциям, но и всему коллективному руководству, включая Хрущева и Микояна, виделся точкой (одновременно геометрической и грамматической), концом, а отнюдь не началом «десталинизации», «демократизации» и прочего. Никаких неизбежных дальнейших шагов олигархов в означенном направлении отсюда не следовало. Если это так, то оппозиция 1957 г. выступала не против решений XX съезда. Как раз наоборот: это Никита Сергеевич в запале самодурства разрушал коллективное руководство, игнорируя съездовские резолюции, возрождая единоличное правление. И в нарастающем смутном противостоянии обозначался третий путь, Авторхановым не предусмотренный еще и в конце 60-х (это — не в укор, мы же знаем, что было дальше), но мыслимый и в 50-е (а не только брежневские) годы. Но о пути чуть позже. Сначала — об альтернативе. Она, кажется, была такой: неумышленное и непредусмотренное разрушение Системы, либо действительно ограниченная и ограничиваемая десталинизация (и чем это отличается от прочих — классических — описаний?). Хрущев по недомыслию, в пылу беспринципной борьбы за власть и в ажиотаже строительства коммунизма, выбил-выломал из Системы две «шестерни»: страх-террор и Бога-Вождя, да еще перекрыл поступление «свежей кровушки» в ее нутро. И даже такие заядлые кровососы, как Молотов и Каганович уже были не те, чтобы возродить Систему. Она еще, как смертельно раненый, способный и без головы пройти несколько шагов, куда-то рванулась, понукаемая Никитой. Но, по здравому разумению других олигархов, могла лишь сохраняться в анабиозном покое. Отсюда и путь: полная консервация уже достигнутого в 56-м (в том числе и коллективного руководства на основе взаимной амнистии и согласований), ни назад, ни вперед, не трогая ни части, ни целого. Ведь не по Сталину бил Хрущев, а по основам ленинского наследия. И в этом (наряду с непроизвольным рождением альтернативности) — неотменяемая заслуга Никиты Сергеевича. Или не так? Теперь посмотрим на третий (или — уже четвертый?) «аспект 57-го». Р. Г. Пихоя настаивает на том, что летом 1957 г. победил аппарат ЦК, партийный генералитет от секретарей ЦК до секретарей обкомов, который стал отныне и до 1990 г. полным хозяином всей власти в стране. Цена же победы Хрущева — установление зависимости первого секретаря от партийного аппарата. «Время действующих лиц прошло. Пришло время действующего аппарата»1. Действительно, не Хрущев ли восклицал, что члены президиума — слуги ЦК, а ЦК — хозяин? Не дополнился ли личный триумф Хрущева оккупацией президиума секретарями и полным вытеснением из него министерского люда? Разве аппарат из канализационной трубы, по которой на подданных изливались эманации начальственного духа, не превратился в политического игрока? Все так, но нас смущает однозначность вывода о полном хозяйствовании. Вы скажете, что наши сомнения порождены постулатом о незрелости институтов. Да, мы все еще настаиваем, что и в 57-м схватились не институты, а политики. То есть политика уже есть, игроки — тоже. Более того, институты (армия, «аппарат», ЦК) вошли (были втянуты, ворвались) в число политических игроков. Это они помогли низвести МВД, осадить министерское чиновничество. Но они не обрели собственную логику. Мы склонны согласиться с Боффа и Шапиро-, секретари получили в лице Хрущева своего представителя, а первый секретарь, став неоспоримым политическим вождем, создал (обратите внимание: он создал себе) самую надежную базу для увековечения власти. Еще бы: за первым секретарем — не менее 700 тыс. секретарей меньших рангов, в том числе до четверти миллиона освобожденных, т. е. профессиональных революционеров, содержавшихся партией1. В этом смысле он, естественно и объективно, зависел от базы. Но таковой зависимости ни он, ни база субъективно пока не ощущали. Прошлое продолжало жить, ленинско-сталинские традиции преумножались. Одна связка Хрущев-Серов (глава партии и глава КГБ) говорила о многом (Ленин-Дзержинский, Сталин-Ягода и прочие — из того же ряда). Но Хрущев сделал все, чтобы не просто восстановить партию как институт, но и ликвидировать сталинскую традицию доминирования государственного аппарата над партийным. «Хочу сиять заставить заново величественнейшее из слов — Партия!», — не только поэтическая мечта Маяковского и политическая — Хрущева. Это — реализуемая программа. Тем временем армия впервые получила своего представителя в лице Жукова. Нарастало размежевание и дифференциация институтов внутри тотальной общности. Шло усложнение. И за все это — большое политологическое спасибо Никите Сергеевичу. Но множество объективных процессов протекало за пределами Кремля. Один из них неожиданно обнаружил ЦК в начале 1959 г. На местах происходило образование «узкого круга так называемых "незаменимых номенклатурных работников", которых переставляют с одной должности на другую, закрывая тем самым дорогу для притока свежих сил». Как полагает О. В. Хлевнюк, это явление стало иметь значение буквально за несколько лет после того, как в 1953 г. ЦК из 45 тыс. номенклатурных должностей оставил в своем непосредственном ведении лишь 25 тыс. В итоге из 730 секретарей обкомов, крайкомов, ЦК компартий союзных республик в возрасте до 40 лет было лишь 100 человек, а старше 50 лет — 144, тогда как в 1940 г. 57 % секретарей были моложе 35 лет1. Эти цифры и рассуждения позволяют уточнить вывод Дж. Хоскинга о превращении бесправных сталинских служилых людей «в правящий класс в полном смысле этого слова», прежде всего под влиянием отказа Хрущева от кровавых ликвидаций поверженных оппонентов94. И какие выводы Вы делаете из всего рассказанного? А Хрущев, руководствуясь скорее не мужицким здравым смыслом, который часто спасал его от глупостей, а слепым инстинктом диктатора, чувствующего неясные угрозы и не ощущающего пределов своей власти, в октябре 1957 г. устранил с политического поля маршала Жукова. Пока министр обороны совершал заграничное турне, первый секретарь собрал президиум ЦК и настоял на исключении Жукова из президиума, ЦК и снятии с должности. Пленум ЦК без колебаний утвердил решение. Постановление пленума ЦК «Об улучшении партийно-политической работы в Советской Армии и Флоте» поведало ошарашенной армии и недоумевавшей стране, что «за последнее время бывший Министр обороны тов. Жуков Г. К., нарушая ленинские, партийные принципы руководства Вооруженными Силами, проводил линию на свертывание работы партийных организаций, политорганов», «на ликвидацию руководства и контроля над Армией и Военно-Морским Флотом со стороны партии, ее ЦК и Правительства». Жуков «потерял партийную скромность», «не оправдал оказанного ему Партией доверия». «Он оказался политически несостоятельным деятелем, склонным к авантюризму». Секретариату поручалось «предоставить т. Жукову другую работу». Что тот и сделал, отправив 60-летнего маршала на пенсию. Микоян так объяснял некоторые кадровые решения того времени: Хрущев «то ценил — то не ценил, то верил — то не верил. Сам не знал почему»95. Но в случае с Жуковым Никита Сергеевич, кажется, знал. Он высоко ценил маршала за отсутствие «ведомственного твердолобия», за готовность к сокращению армии, окладов военным, за согласие на разоружение и иностранную инспекцию над ним. У Первого с маршалом «сложились наилучшие отношения». И тут Никита Сергеевич струхнул: министр «стал набирать такую силу, что у руководства страны возникла некоторая тревога». Какие-то неназванные члены президиума якобы высказывали мнение: «Жуков движется в направлении военного переворота, захвата им личной власти». А некоторые военные предупреждали «о бонапартистских устремлениях Жукова». Короче, возникло опасение: маршал может ввергнуть страну в переворот типа тех, которые совершаются в Латинской Америке. Тут же Никита Сергеевич со свойственной ему логикой сообщил, что Жуков — человек гордый и порядочный, а назначение Р. Я. Малиновского новым министром проходило болезненно96. Еще бы, у маршала было лишь два неоспоримых преимущества перед прочими: он — старый фронтовой знакомец Никиты Сергеевича и человек покладистый. Последнего никак нельзя было ожидать от главкома ВМС Адмирала флота Н. Г. Кузнецова. Николай Герасимович и перед Генералиссимусом не пасовал, а тут ничего в морских делах не смысливший сухопутный Никита заявил: флот для нас не является решающим, мы не островное государство вроде Англии. И услышал Никита в ответ «резкие реплики». Его «обеспокоили нервное состояние и такой, я бы сказал, диктаторский подход к делу». Подумалось, что идет дискредитация нового руководства СССР. Флотоводца уволили, разжаловав в вицеадмиралы: «чтобы дать почувствовать некоторым строптивым военным недопустимость бонапартовских настроений»97. Вспомнил ли Никита Сергеевич об адмирале, которого убирал вместе с Булганиным, когда весной 1958 г. сместил с поста председателя правительства самого Булганина, вскоре разжалованного из маршалов, выведенного из президиума ЦК и отправленного руководить Ставропольским совнархозом? Важно иное: как Сталин с 1941 г., Хрущев теперь возглавлял одновременно и партию, и Совмин. Ну, и где же здесь «ограничение власти», «верность решениям XX съезда»? На недоуменные вопросы иностранных журналистов по поводу массовых перестановок в высших сферах Хрущев отвечал, что изменения «в составе руководящих органов» нельзя рассматривать как свидетельство неустойчивости и слабости. Наоборот, они говорят «о силе коллективного руководства», под которым следует понимать не только членов ЦК, но и ЦК компартий союзных республик, краевые, областные, городские и районные комитеты98. А что об этом думаете Вы? О чем свидетельствует появление в 1962 г., после создания Совета Народного Хозяйства — СНХ, такой народной расшифровки аббревиатуры: Стране Нужен Хозяин, Хозяин Нашелся Сам, Никита Сергеевич Хрущев? Журнал «Тайм» назвал Хрущева «человеком года» в 57-м. На обложке журнала Никита Сергеевич красовался в короне в виде Кремля и со спутником в руках. Сам же «человек года», выступая на сессии Верховного Совета в декабре 1957 г., обнадеживал: «Хорош был 1957 год! Думаю, что 1958 год будет еще лучше! (Продолжительные аплодисменты.)»99. Можно ли согласиться с высокой оценкой политической деятельности Хрущева до 57-го и особенно в том году? Имелись ли основания для оптимизма? 4.
<< | >>
Источник: Долуцкий И. И., Ворожейкина Т. Е.. Политические системы в России и СССР в XX веке : учебно-методический комплекс. Том 3. 2008

Еще по теме ИЮНЬ-ОКТЯБРЬ 1957 Г.: «СВОЕГО РОДА ЗВЕРИНЕЦ», ИЛИ КТО В ДОМЕ ХОЗЯИН?:

  1. «СОВЕТСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО В ВИДЕ, СВОЕГО РОДА, ЗВЕРИНЦА»
  2. Глава 2 ЛЕНИНСКИЙ ПЛАН ПРИСТУПА К СТРОИТЕЛЬСТВУ ЭКОНОМИЧЕСКИХ ОСНОВ СОЦИАЛИЗМА (ОКТЯБРЬ 1917- ИЮНЬ 1918 г.)
  3. Когда правящий род вымирал или когда умерший король не назначил своего преемника, порядок замещения
  4. КТО Я — ЧИТАТЕЛЬ ИЛИ СЛУШАТЕЛЬ?
  5. Кто рулит, или трудно ли быть рулевым?
  6. «Вечный» вопрос: кто эффективнее — мужчина или женщина?
  7. 7. Кому и куда рулить, или кто следующий?
  8. 1720  г., Февраля 28 ГЕНЕРАЛЬНЫЙ РЕГЛАМЕНТ ИЛИ УСТАВ, ПО КОТОРОМУ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОЛЛЕГИИ, ТАКОЖ И ВСЕ ОНЫХ ПРИНАДЛЕЖАЩИХ К НИМ КАНЦЕЛЯРИЙ И КОНТОР СЛУЖИТЕЛИ, НЕ ТОКМО ВО ВНЕШНИХ И ВНУТРЕННИХ УЧРЕЖДЕНИЯХ, НО И ВО ОТПРАВЛЕНИИ СВОЕГО ЧИНА, ПОДДАННЕЙШЕ ПОСТУПАТЬ ИМЕЮТ
  9. «КТО КОМУ БОЛЬШЕ НУЖЕН? МЫ ЕВРОПЕ ИЛИ ОНА НАМ?»
  10. Глава 4 МЕЖЛИЧНОСТНАЯ КОММУНИКАТИВНАЯ КОМПЕТЕНТНОСТЬ, ИЛИ “КТО КОМУ ВАСЯ”
  11. Кто разрешает вопрос о том, является ли сделка ростовщической или нет.